Владислав Бахревский – Морозовская стачка (страница 6)
— Но я действительно так… не могу. Не могу принять.
— Экое слово глупое — принять. А ты не принимай, а так бери.
— Я должен с женой посоветоваться.
— Во! — присев, хлопнул себя по коленкам возмущенный Петр Анисимыч. — Ну, так бог с тобой! Другому-то я все равно коровушку свою не отдам и не продам, потому что ты со своим «не могу» и вправду «занеможешь». Гони-ка мне, Лаговский, двадцатку за весь скарб, чтоб не думалось… Да не теперь, а когда деньги будут. Когда будут — пошлешь. Я напишу, куда послать.
Распорядившись своим движимым и недвижимым, Петр Анисимыч пригласил чету Лаговских на угощение. Беда говорят, одна не ходит, но радость тоже не без подружек: вечером прикатил желанный гость. Сам Лука Иванович Абраменков.
Лука, высокий, статный, в пенсне, с волосами до плеч, встал в дверях, сияя как солнышко.
И они ему оба, и Сазоновна и Анисимыч, заулыбались в ответ из-за стола так дружно и счастливо, что Лаговские обернулись.
Анисимыч привскочил, оперся руками на стол:
— Ну?
Лука засмеялся.
— С нами?
Лука засмеялся пуще девичьим своим ртом, полным красивых белых зубов.
— Вот ведь! — Анисимыч облегченно вытер со лба пот и сел.
— Да ты хоть гостя-то пригласи! — весело ужаснулась Сазоновна.
— Какой он гость! Этот гость брата родного роднее. А? Лука?
Лука подошел, обнял Анисимыча, обсмотрел, поцеловал его, и все складно, верно.
— Мы с ним по одному делу, — пояснил Лаговским Анисимыч. — Я здесь, он в Устьянске.
«Удивительно, — подумал Лаговский. — Этот человек, кажется, еще ни одного слова не сказал. Вернее, только одно-то и сказал, а уже и симпатичен и умен».
— Тебе в Устьянск надо еще возвращаться? — спросил Анисимыч.
— Нет. Весь я тут. Всего моего багажа — сундучок с книгами да сумка с бельишком.
— Вот и славно! — обрадовалась Сазоновна. — Анисимыч уже нанял телегу до Канска. А Лаговский тарантас у писаря берет. Проводит.
— Анисимыч, давно я песен твоих не слыхал.
— Ну уж нет! — замахала руками Сазоновна. — Он тут до того допелся, что донос написали.
— Точно, — согласился Анисимыч, — мол, каждый день «Марсельезу» пою. Из Красноярска ротмистр приезжал.
— Вижу, обошлось.
— Обошлось.
— Пой, Анисимыч. Мы теперь люди вольные.
Анисимыч тотчас и грянул:
Голос у него был оглушительно-заливистый. Все так и пригнулись, как он грянул.
Сазоновна ладонью закрыла ему рот.
— Ты что, сдурел? Мы уедем, а им-то жить!
Анисимыч виновато закивал, чуть склонился, да пуще прежнего, аж телок на улице с веревки сорвался:
Тут все облегченно засмеялись, а Анисимыч спел первый куплет и сказал:
— А первую-то сам сочинил, когда еще в коломенской части сидел. Страшное дело. Книг не давали. Даже Евангелия не давали. Карандаша, конечно, не было. Спичками на стене чертили, потом свинцовыми обертками из-под чая…. Лука, помнишь, как перестукивались? Он один и умел среди наших перестукиваться.
Лука сказал вдруг:
— А пошли-ка, братцы, наловим на прощанье тайменей да хариусов и соорудим ушицу.
— Это самое, — вскочил Анисимыч. — Дело говоришь, такой ушицы в России не откушаешь.
Затеплился над рекою костер. Полетели искры в чернильное небо. Сидели, смотрели, молчали.
— А ведь хорошо, — сказал Лука.
— Хорошо, — согласился Лаговский.
Анисимыч покрутил горящей веточкой. Понюхал, как пахнет смолка, тихонько вздохнул:
— От хорошего, говорят, хорошее не ищут… А я, Лука, решил, это самое… К Зимину пойду, либо к Морозову. Оно, конечно, на фабрике воздуха не те, не здешние, прямо сказать… Да ведь, это самое… Коли уж тут заворошилось, — покрутил горящим прутиком над головой, — так никуда от себя не денешься. Правду говорю, Сазоновна?
— Правду, — ответила Сазоновна, сидевшая поодаль от костра вместе с женой Лаговского.
— И сам мучаешься, и жену мучишь, а дети будут — так и детей. Да уж ничего не поделаешь, потому, это самое, — стезя. Коли сам понял всю неправду, надо, чтоб и другие поняли. Не то — покоя тебе не будет. Коли сам понял и молчишь — значит, предатель ты.
Из-под нависших бровей глянул на Луку.
— Я с тобой, Анисимович. В Петербурге с нашими бумагами делать нечего.
— Вот я и говорю: к Зимину — там у меня отец, или к Морозовым. К Викуле, к Тимофею… или как их там! У них целое гнездо. Как думаешь, Лука, всколыхнем?.. Трудно будет, до страсти. Это не Петербург. Орехово — край гусляков. Суровый народ. Сам в себе… Чего молчишь, Сазоновна?
— А чего ж говорить. Уха вот, думаю, поспела. Пора ложки вынимать.
— Молодец ты у меня, Сазоновна.
— Да я и сама знаю, что молодец.
Засмеялась вдруг, да счастливо так. Всем и полегчало. К ведру с ухой придвинулись.
В Канске в честь отъезжающих в Россию на квартире ссыльного врача Аппельберга был устроен прощальный обед. Говорили, как всегда, много. О судьбе Российской империи, о новом царе, гадали о тех силах, которые должны прийти на смену народникам, «Земле и воле», «Народной воле», вспоминали друзей из «Северного союза русских рабочих».
— Мы здесь потеряли связь и с Петербургом и с Москвой, — сетовал Аппельберг. — На вас теперь вся надежда. Я дам тебе, Анисимыч, письма к своему московскому родственнику. Возможно, он поможет установить связь с Плехановым.
— Почему «возможно»? — Анисимыч маленько нахмурился.
— Орест женился, а женившись, порвал с организацией… Не хмурься, Анисимыч. Одно тебе могу гарантировать твердо: Орест — не провокатор. Человек он весьма и весьма порядочный.
Петр Анисимыч поднял на Аппельберга уж такие вдруг тяжелые глаза, что того в краску кинуло.
— Анисимыч, ты мне не доверяешь?
— Доверяю, — опустил голову. — Неохота на дьявола нарваться. Они ведь все «хорошие ребята». Так в душу влезут — роднее жены и брата… А ну их!..