Владислав Бахревский – Морозовская стачка (страница 37)
— Тимофей Саввич, вы сами понимаете, что ваше распоряжение вызовет новые волнения. И я не ручаюсь…
— Как это не ручаетесь? Вы — власть.
— Господин Морозов, я своей властью могу отменить ваше распоряжение, однако будет лучше, если это последует от вас.
Губернатор был зол: в губернии по вине этого упрямого фабриканта волнения, а он, видите ли, умывает руки. Приехал, намутил воды и бежит подальше от гнева народного. Мерзавец!
Морозов сел в возок, поискал глазами Дианова.
— Михаил Иванович, хлеб разрешите выдавать.
И ткнул возницу кулаком в спину. Лошади взяли с места.
9 января в Орехово вернулся Моисеенко. Танюша, воспитанница, 8-го была в Орехове, и Моисеенко знал: ткачи Викулы и Зимина работу не оставили, потому как им вышла от хозяев прибавка. Вместе с Лукою — он пограмотней был — выработали, сидя на русской печи — залезли туда как бы отогреваться, от любопытствующих глаз подальше, — требования рабочих, которые касались не только Морозова, но и фабрикантов всей России. Они требовали издания государственного закона, согласно которому:
1. Штрафы не должны превышать 5 % с заработанного рубля, и чтобы рабочих предупреждали о плохой работе.
2. Вычет за прогул рабочего не превышал бы более одного рубля.
3. Прогул рабочего по вине хозяина (простои, поломки машин и пр.) оплачиваются в размере не менее 40 коп. в день или 20 коп. за смену.
4. Полное изменение условий найма, чтобы хозяин, желающий уволить рабочего, предупреждал его за 15 дней, также и рабочий предупреждал хозяина за 15 дней о нежелании работать и получал бы полный расчет.
5. Государственный контроль над заработанной платой.
6. Уплата заработков не позднее 15-го числа или первой субботы после 15-го.
Сидя на русской печи, два грамотных рабочих, два бывших мужика и сами не знали, что сочиняют государственный документ, что через полтора года сиятельные юристы, издавая свой «рабочий» закон от 3 июля 1886 года, слово в слово перепишут их требование об ограничении вычетов за прогул. И еще несколько раз согласятся ученые юристы с рабочими. В 97-й статье — об уплате жалования через две недели, в 98-й — об уплате вознаграждения рабочему в случае нарушения условий фабрикантом, в 152-й — которая воспрещала фабрикантам присваивать штрафные деньги.
Но все это потом, а пока в Орехово бодро входили четыре казачьих сотни на подмогу двум пехотным батальонам.
В местечке было тихо, начальство попряталось, ни одного человека пока не арестовали. Петр Анисимыч пришел домой. Сазоновна всплакнула вдруг.
— Ну, чего ты? — обнимая, утешал Петр Анисимыч. — Как видишь, плохого пока не случилось.
Из окна было видно, как на переезд вышло человек тридцать казаков. Толпой, прогуляться. Солнышко было нехолодное в тот день. Оттепель приспела, снег помягчел. На казаков поглядеть высыпали фабричные.
Моисеенко пришел из Ликино в дубленом полушубке брата Григория, не успел скинуть — уже одевается.
— Куда? Поешь хоть! — У Сазоновны глаза опять на мокром месте.
— Через полчасика прибегу. На казаков поглядеть охота.
Настроение на переезде у всех хорошее. Шутки, смех. Петр Анисимыч вспрыгнул, как воробушек, на перила шлагбаума. Фабричные его узнали, обрадовались ему.
— Вот они какие, казаки-то, вольные люди! — как бы удивился Анисимыч.
— Чего ж, особые, что ли? — подзадорил его рыжий улыбчатый казачина.
— Как не особые? Особые. Казак — вольный человек, купцу в кабалу с охотой не пойдет. Казака лишь смерть к земле прикрепит, но он, даже мертвый, воли не забудет.
Это уже из Навроцкого, из «Стеньки Разина», наизусть шпарил:
Царь так пригрел теперь вашего брата, что и пикнуть вам нельзя. Позабыли волю, рабством своим величаетесь, как заслугой. Рыцарскую доблесть на беззащитном народе кажете! Нет! Не этот казаком называется. Казак тот, кто за народ стоит, добывает волюшку для черного народа.
Казаки, слушая, серьезными стали, кто ухмылялся, кто хмурился. Ни одного слова в ответ. Постояли и пошли в отведенную им пустую казарму.
— Ребята, — сказал своим Моисеенко, — вы тоже расходитесь. Главное, толпами не собирайтесь, разгонять будут. С казаками ссориться нам не выгодно.
Увидел в толпе Волкова.
— Где ты был, в Москве? — спросил Волков.
— Может, и в Москве… Видишь, войска нагоняют, значит, жди арестов, а наше с тобой дело еще не сделано. Пошли-ка, брат, еще раз поглядим наши требования. Вечером прочтем в казармах, а завтра губернатору подадим. Говорят, московский прокурор приехал.
— Приехал. Муравьев фамилия.
— Муравьев? Какой-то Муравьев обвинителем был, когда цареубийц судили. Большая шишка.
Их окружили рабочие. Шелухин подошел.
— Видите, что это такое — стоять всем сообща? — спросил Моисеенко. — Бастуем мы, а помогли уже многим. У Викулы и у Зимина рабочим прибавку сделали на десять процентов. А вот кабы все фабрики встали, то и прибавка бы другая была, процентов пятьдесят накинули бы…
III
Часов в девять утра, когда уже хорошо рассвело, Моисеенко суматошной своей походочкой припрыгал, как воробушек, как воробушек — и незаметный, к казарме Волкова. Сам в казарму не пошел, кликнул к себе мальчишку, спозаранку гонявшего по дороге мерзлый конский навоз.
— Василия Сергеева знаешь?
— Как не знать? — обиделся мальчишка. — Он в нашей казарме живет! Да кто ж его не знает, заступника?
— Вот и хорошо, что ты его знаешь. Ступай к нему в каморку и скажи: «На улице Щербак ждет». Запомнил?
— Чего ж не запомнить?
Мальчишка убежал и скоро привел Волкова.
— Ты чего же сам-то не зашел?
— Теперь нужно поберегаться. Никак нельзя, чтоб нас вместе схватили…
— Да ведь не хватают никого.
— Погоди, они свое возьмут. Вот что, Василий, пошли по казармам. Унять нужно людей. Пойдут стычки с казаками, все Орехово беды не оберется. Морозов небось только и ждет, чтоб рабочие против властей взбунтовались. Тогда он отвертится. Не его осудят — нашего брата.
Народ, пробудившись, высыпал на улицы: фабрики стоят, что делать — неизвестно. Завидев Волкова, взбадривались:
— Василий Сергеев идет!
Моисеенко замешался в толпе, которая за Волковым двигалась ко второй казарме.
В длинном коридоре стало тесно, открыли каморки, в каморки набились. Лестницу на второй этаж заполонили. Волков хоть и высок, но в задних рядах его не видно. Прикатили кадку, Волков вскочил на нее, подождал, пока утихнут.
— Я вот чего к вам пришел, — начал он свою речь. — Хозяин вывесил объявление, зовет на работу. Он — хитер, а нам надо быть умными. У него свои условия, хозяйские, а значит, обманные. У нас — свои условия, рабочие, честные. С голоду нам умереть не дадут! Когда рабочие, товарищи наши, в Москве, в Петербурге, в Иваново-Вознесенске, в Твери узнают про наше дело, что стоим на своем, — не оставят они нас в несчастье. Соберут и пришлют нам деньги. Но потерпеть придется…
— Все терпи да терпи! — взвился женский голос.
— Вас-то я и прошу больше всего, милые! У вас на руках семья, детишки грудные. Иной раз и докормить не успеете, голодных приходится отрывать от груди, бежать по звонку на фабрику, чтоб за опоздание штрафа не схлопотать. Эх, чего там! Чего мне жизнь вашу рассказывать?!
— Потерпим, Василий Сергеевич! Согласны! — закричали женщины.
— А согласны, так еще послушайте. Чтоб себе же не навредить — мужики, к вам обращаюсь! — богом вас всех прошу, по улицам зазря толпами не шастайте! Не дразните начальство! Над казаками не смейтесь. И вообще без толку нечего галдеж поднимать. Когда нужно будет, скажу, что делать. Согласны?