Владислав Бахревский – Морозовская стачка (страница 36)
— Тимофей Саввич, мы доподлинно знаем: штрафы на ваших фабриках достигали иногда половины заработной платы… А это, как вы сами понимаете…
— Хорошо, господа. — Морозов встал, усталым движением левой руки как бы разгладил лицо. — Лишь ради того, чтобы прекратить все это безобразие, я готов вернуть штрафы, взимавшиеся с первого октября 1884 года, но все рабочие со дня забастовки будут рассчитаны. Только после такого расчета будет объявлен новый прием на фабрики «Товарищества».
В разговор снова вступил полковник Фоминцын:
— Тимофей Саввич, рабочие возбуждены. Они требуют уплаты за теперешний вынужденный простой, ибо считают одного вас виновным в стачке.
Морозов воспринял эти слова как оскорбление. Он не ответил полковнику, но повернулся всем тяжелым корпусом к губернатору.
— Ваше превосходительство, я, с вашего разрешения, хотел бы переговорить со своей администрацией.
Не дожидаясь ответа, поклонился и пошел из зала, и следом за ним — Дианов. Хватка у Морозова была. Уже через час во всех казармах и на заборах вывешивали распоряжение конторы:
Для разговора с хозяином приглашалось по десяти человек от казармы.
Через два часа красильщики вышли на работу. Выйти-то вышли, да не дошли до корпуса.
Первыми узнали о предательстве женщины. И конечно, примчались к Марфе. Марфа платок на плечи, ноги в валенки, скалку в руки — и на улицу, наперерез.
— Ну, ты! — замахнулся на Марфу рыжебородый плотный красильщик. — Посторонись.
Марфа, ни слова не говоря, звезданула мужика скалкою промеж глаз. Мужик так и рухнул.
— Лупи их! — загалдели красильщики нестройно, потому как с бабами драться — один стыд.
Завизжала Марфина ватага и кинулась на передних мужичков, валя в снег, царапая и таская за волосы. Красильщики разъярились, раскидали женщин, добежали до корпуса, но тут подоспел Шелухин с мужиками девятой казармы. У всех колы. Кости затрещали. Зазвенели выбитые стекла.
Примчались две сотни казаков, оттеснили ткачей, а у них тоже в силе прибавка. Волков привел восьмую казарму и казарму холостяков. У Волкова красный флаг. Толпа растет, и как знать, чем бы обернулось дело, но от губернатора примчался на рыжем коне полковник Кобордо:
— Губернатор воспрещает работы!
Красильщики, побитые, понурые, под охраной казаков, прошли через раздавшуюся толпу, как сквозь строй.
Кобордо мигнул есаулу, бровью поведя в сторону Волкова, стоящего с флагом, казаки двинулись было в толпу, но толпа тотчас ощетинилась кольями, а губернатор строго-настрого предупредил: крови быть не должно.
В Петербург одна за другой летели шифрованные телеграммы. «Издавна правлением «Товарищества» практикуются крайне высокие взыски и штрафы с рабочих. С целью этим способом понизить задельную плату. Вычеты эти составляют в среднем до 30 % с заработанного рубля».
Так докладывали жандармы.
«Озлобление рабочих отчасти справедливо. Поводом к прискорбным событиям, начавшимся 7 января, послужило то крайнее угнетение, которому подвергаются рабочие, поступающие на эту фабрику… Правление на уступки не идет и облегчения рабочим делать не желает…»
Так докладывал о стачке губернатор.
К государю на доклад в одно время прибыли сразу два министра: министр внутренних дел граф Толстой и министр иностранных дел Гирс.
— У меня дело, не терпящее отлагательств, — бунт рабочих. — Толстой шагнул к двери, ведущей в кабинет государя.
Но мягкий Гирс не уступил:
— У меня, граф, тем более. У меня — война.
Английский генерал Лэмсден в Пенджабе спровоцировал афганцев начать военные действия против русского отряда генерала Комарова. Отряд далеко оторвался от своих тылов и в военном отношении был слаб.
Премьер-министр Англии Гладстон настоятельно требовал от русского правительства, чтобы оно отозвало Комарова. Словеса на русских не подействовали, и премьер-министр, убедив парламент, получил на ведение будущей войны с Россией 110 миллионов фунтов стерлингов, мобилизовал флот и двинул войска в Кепти.
Посол Великобритании в России вручил Гирсу ультиматум: «Удаление Комарова и возврат Пенджаба или война с Англией».
Государь слушал взволнованного Гирса, заглядывая в письмо, которое ему пришлось отложить ради доклада министра.
— Что вы мне советуете? — спросил государь, упираясь глазами Гирсу в переносицу.
— Нужно немедленно начать переговоры.
Государь потянулся рукой к какой-то коробочке, достал из нее, к изумлению министра, пятачок и медленно, как бы задумавшись, стал сжимать его в руках, пока не согнул.
Протянул монету Гирсу.
— Вам на память… Что же касается Гладстона, то, я думаю, переговоры бесполезны. Займем то, что принадлежит нам по праву, и оставим их кричать. Из этого крика ровно ничего не выйдет. Вы пригласите посла и скажите ему, что не посмели доложить своему государю столь грубого послания.
— Но ведь необходимо принять какие-то меры предосторожности!
— Мы поставим под ружье запас первой очереди, а Комарова, в знак одобрения его действий, наградим золотым оружием и орденом «Святого Владимира» третьей степени с мечами.
Гирс, покручивая в пальцах согнутую монету, удалился.
— Так быстро? — удивился граф Толстой, ожидавший очереди в приемной. — Война откладывается?
Гирс пожал плечами и молча откланялся.
…Румянец на щеках означал, что император в ударе.
— Добрый день, добрый день, Дмитрий Андреевич! — сказал он по-домашнему, принимая донесение. — О бунте на мануфактуре Морозова? Как развиваются события? Найдены ли анархисты? Я на первом донесении так и написал: «Боюсь, что это дело рук анархистов».
— Государь, никаких связей со студентами или профессиональными революционерами не обнаружено. Из доклада губернатора Судиенко ясно видно, что причина бунта — непомерные штрафы.
— Так, я посмотрю.
Пробежал глазами бумагу.
«Правление на уступки не идет и облегчения рабочим делать не желает». Синий карандаш метнулся по бумаге.
Граф Толстой цепким глазом ухватил надпись: «Какие облегчения еще?»
— Что они там, с ума сошли? — Государь оттолкнул от себя бумагу. — Переговоры ведут… Дипломаты! Промышленность трещит по швам, казначейство бьется, как рыба об лед, нам войной грозят, а мы никак не наведем порядок на одной только мануфактуре… Мало войск — возьмите еще… Обычный бунт превратили в событие. Сегодня с утра прислал очередное послание Победоносцев. Просит запретить печатание в газетах сообщений о стачке. Надо не статейки прекращать печатать, надо прекратить саму стачку!..
Часы отбили пять ударов. Государь распрямил плечи, захлопнул папки, лежащие перед ним на столе. Улыбнулся графу.
— Меня ждет Мария Федоровна. Обещал с нею и с детьми удить рыбу.
Граф поспешно откланялся.
«А все-таки он немец, — уже в экипаже, наедине, осмелился подумать о государе граф. — Так его и подбросило, как часы-то пять раз ударили. До пяти себе конец работы назначил, минута в минуту и закончил… А ведь войной действительно попахивает… То ли уж очень уверен, то ли глуп очень».
Войны, однако, не случилось. Генерал Комаров перешел речку Кушку и остановился. Был награжден, обласкан. Гладстон войну затеять не посмел.
II
Ребятишки с Ваней-приютским во главе носились по Никольскому, сдирая объявления Морозова и вывешивая те, что им дал дядя Волков.
«Объявляется Савве Морозову, что за эту сбавку ткачи и прядильщики не соглашаются работать. А если нам не прибавишь расценок, то дай нам всем расчет и разочти нас по пасху, а то, если не разочтешь нас по пасху, то мы будем бунтоваться до самой пасхи. Ну, будь согласен на эту табель, а то ежели не согласишься, то фабрики вам не водить».
Одну такую «табель» доставили Тимофею Саввичу.
За окном брезжило серое утро 9 января 1885 года. Морозов, тщательно одетый, но осунувшийся, с мешками под глазами — ночь не спал — разорвал серую бумажку и, глядя в окно и мелко, быстро позевывая, сказал как бы между прочим:
— Лошадей подайте. Поеду в Москву на лошадях.
Потом, напяливая тулуп на шубу и опять позевывая, еще одно распоряжение обронил:
— На хлебные листки выдачу хлеба прекратить.
И пошел садиться. Однако не торопился. В прихожей вдруг вспомнил, что чаю не пил. Чашечку выпил стоя, не скидывая тулупа. Потом вспомнил, что оставил саквояж. Сбегали за саквояжем. А когда, наконец, уселся в сани, к саням примчался сам губернатор, господин Судиенко:
— Тимофей Саввич, отмените ваше распоряжение о хлебе.
— Чтой-то вы все о бунтовщиках печетесь! — уколол фабрикант, неторопливо выбираясь из санок. — Зачем же отменять распоряжение? Люди не работают, нечего им и хлеб мой есть.