Владислав Авдеев – Запретная любовь (страница 44)
Только бы Усманова не проговорилась на допросе. Если придут за ним, так просто он не дастся…
Усманову ввели в комендатуру, и Усачев, сцепив руки за спиной и покачиваясь на носках, спросил:
– Не догадываетесь, зачем вас вызвали?
– Откуда мне знать.
– У вас трое детей. Сколько старшей?
– Одиннадцать.
– А младшему, если не ошибаюсь, четыре. Так?
– Четыре.
– Что же вы их сиротами оставляете?
– Как оставляю? Я умирать не собираюсь.
– А так! – Закричал в лицо Усмановой Усачёв. – Сгниёшь в тюрьме за помощь преступнику. И детей своих больше не увидишь, увезём тебя прямо отсюда в район. А их в детдом под чужой фамилией.
– Как же так, – растерянно проговорила Усманова, – За что?
– Быстро говори, кому передала парик?
– Какой парик. У меня отродясь париков не было.
– Придуриваешься? А вот Николай Соловьёв утверждает, что парик ему передала ты.
– Врет Соловьёв, ничего я ему не передавала.
– А Еремин сказал, что позавчера в клуб заходила только Усманова. Заходила?
– Да, брала в библиотеке книги. Разве нельзя?
– Умничаешь? Посмотрим, как ты заговоришь, когда на допросе в МГБ тебе все зубы выбьют. Ведь это ты взяла в клубе усы и парик для Алексеева и передала Соловьёву. Пойми, твоя вина небольшая, скажешь, не знала для чего Соловьеву нужен парик и всё, ты свободна. Не ты ведь его передала Алексееву? Не ты? Виноват тот, кто это сделал. Так зачем тебе идти в тюрьму за других? А Николай Соловьев и так сядет, выдашь ты его или нет. Скажи, и мы отпустим тебя к детям, иначе ты их больше никогда не увидишь. Кому ты передала парик?
– Не брала я никакой парик. Вы спросите других, в клубе полно народу было.
– Ладно, не хочешь о детях думать, твое дело. Плюснин, забирай ее и в район.
– Пошли, – потянул Плюснин Усманову за руку.
– Вы не имеете право, я не поеду.
– Поедешь. – Плюснин силой вывел плачущую Усманову из комендатуры и подвел к машине. – Залезай!
– Я не поеду! Не поеду! У меня дети голодные!
– У тебя есть возможность остаться, – крикнул с крыльца Усачев. – Кому ты отдала парик?
– Не видела я никакого парика!
– Грузите.
Плачущую Усманову втолкнули в газик, и машина сорвалась с места… Сделала небольшой круг по лесоучастку и вернулась к комендатуре.
– Выходи. – открыл дверцу Плюснин. – Но запомни, мы еще встретимся.
Глядя вслед плачущей Усмановой, Усачев сел на крыльцо, схватился за голову:
– Если парик из клуба вынесла она, то я не знаю. Они что тут – все железные? И кто для них Алексеев? Ведь знали, что помогая ему, совершают преступление. Не понимаю.
– Кого теперь на допрос? – спросил Плюснин, захлопывая дверцу газика.
– Сначала сделаем обыск в доме Алексеева, он одну бумагу прихватил, которая меня очень даже касается. А потом приведешь эту, из магазина… Новоселову. Но вряд ли она что знает. За ней тех, кто был позавчера в клубе, этих, из самодеятельности. Чёрт! Ведь Алексеев был почти у нас в руках.
– Кто знал, что он на льдине укатит? И жену за собой потащил. Это же верная смерть. Не хотел больше к нам попадаться. Ты звонил Боровикову?
– Ты бы слышал, как он орал. Выпрут меня из МГБ. Алексеев своей смертью отомстил мне. Боровиков, правда, посоветовал оповестить участковых, чтоб после ледохода проверили деревни, не появились ли новые жильцы. Но я думаю, Алексеев с Мартой давно на том свете.
Усачев ошибся. Алексеев был жив, хоть и тяжело ранен. Он то приходил в себя, то снова терял сознание. Марта, сорвав с головы платок, перетянула ему ногу и, разорвав его рубашку, перевязала плечо. И сидела на льдине, положив голову мужа себе на колени. Начинало темнеть.
А льдина летела, сталкиваясь с другими, подминая их но и сама уменьшаясь после каждого удара и все ближе приближаясь к берегу. Когда она с разлету ткнулась в галечный берег, Алексеев попросил:
– Иди Марта, спасай ребенка. Иди, я прошу тебя…
– Без тебя не пойду, – Марта тяжело наклонилась, обхватила сидящего мужа под мышки и потянула к берегу.
– Марта, уходи! Подумай о ребенке, а я… – Алексеев не договорил, потеряв сознание.
И не видел, как по берегу на помощь им бежал мужчина во флотском кителе и фуражке, рядом неслась большая лохматая собака, а за ними, далеко отстав, поспешала женщина. Мужчина взобрался на льдину, крикнул Марте:
– Идите! Я его унесу.
Льдина между тем, подталкиваемая соперницами, начала медленно разворачиваться, сгребая в кучу гальку. Подбежавшая женщина помогла Марте спуститься на берег и испуганно закричала:
– Игнат, быстрее, льдина поплыла!
Но льдина, прежде чем продолжить движение к океану, прокрутилась краем по берегу, словно колесо, и флотский благополучно покинул ее. Уложив Алексеева, мужчина снял фуражку, ладонью вытер со лба пот:
– Отдохнем немного. Задохся, пока бежал.
Собака, виляя хвостом, обнюхала лежащего и лизнула в лицо.
– Боцман, не лезь! Вовремя успели, – глянул вслед уплывающей льдине Игнат. – Тут без божьей помощи не обошлось, – флотский перекрестился.
То же самое проделала женщина.
– Как вас на льдину занесло? Хотя об этом позже. Помоги, Соня.
С помощью женщины он взвалил Алексеева на плечо и зашагал по направлению к виднеющемуся на косогоре дому. Женщина и Марта сразу отстали, а Боцман то шел рядом с хозяином, то возвращался к хозяйке, не зная, кому отдать предпочтение.
Когда женщины вошли в дом, хозяин стоял возле лежащего на деревянном диване Алексеева.
– Давай, мать, колдуй. Ты, девка, не волнуйся, Софья Власовна в гражданскую санитаром на фронте была. Всякого насмотрелась. И инструмент у нее кое-какой имеется. А мы ей помогать будем. Как звать-величать?
– Марта.
– А я Игнат Захарович, как жену звать – слышала. Говори, Соня, что делать.
– Опусти инструменты в кипяток.
– Это мы мигом. А ты, Марта, присядь, отдохни.
Софья Власовна вымыла руки под умывальником, помолилась на висевшие в углу иконы:
– Благослови, Господи!
Подошла к Алексееву, сняла с плеча повязку и удивленно присвистнула:
– Игнат, пулевое.
– Это становится интересным. Инструменты нести?
– Неси. И фонарь, одной лампы маловато.
Игнат Захарович зажег керосиновый фонарь, и операция началась.