Владислав Авдеев – Запретная любовь (страница 45)
Сколько длилась операция, Марта не смогла бы точно сказать – целую вечность. Несколько раз сильная боль в животе пронзала ее, но она сдерживала крик, чтобы не отвлечь Софью Власовну и, возможно, этим навредить мужу…
Но вот Софья Власовна отошла от Алексеева, вытерла со лба пот тыльной стороной ладони и глянула на него издалека взглядом, каким художники оценивают только что нарисованную ими картину.
– Всё. Игнат, больного можно перенести на кровать.
– Слушаюсь.
– Он будет жить? – охрипшим голосом спросила Марта.
– Должен. Молодой, сильный. Но точно сказать не могу, все в руках божьих. Надо молиться.
Софья Власовна вымыла руки, сняла с головы платок и, нагнувшись, погладила рыжую, полосатую кошку:
– Анфиса! Изволила проснуться? Иди, познакомься, у нас гости. Игнат, давай, пить чай. Устала, сил нет.
За столом хозяева говорили о раннем ледоходе, о том, когда ждать первый пароход, о чем-то еще, Марта слушала их краем уха, все внимание ее было приковано к комнате, где лежал Ганя. Не шевельнется ли, не скажет чего. И не сразу поняла, что Софья Власовна спрашивает у неё, когда она должна родить.
– В июне.
– Дай бог! Дай бог!
– А теперь Марта, ответь мне. Кто вы такие, от кого бежите, кто стрелял и почему? Говори как на духу. Ничего не утаивай. Чтобы мы с Софьей Власовной могли решить, как нам дальше отношения с вами строить.
– Игнат, может, Марта сначала отдохнет? Ночь на дворе.
– Уже утро, – Игнат Захарович потушил лампу. – Говори, Марта.
– Я немка. В Якутию попала как спецпереселенка, работала на лесоучастке сучкорубом. Рядом с лесоучастком село, Ганя жил там, однажды он защитил меня от собаки, познакомились.
Слушая Марту, Софья Власовна несколько раз уходила в комнату, где лежал Алексеев, и, возвращаясь, делала Марте успокаивающий жест. А Игнат Захарович не спеша набил трубку табаком и, сунув в печь лучину, раскурил от нее. И Марта сразу вспомнила Матрену Платоновну, вот так же раскуривающую трубку…
Рассказывая, Марта заново переживала произошедшее с ней и Ганей за этот год, и не раз на ее глазах навертывались слезы.
– Да, – протянул Игнат Захарович, – досталось вам.
– Что жизнь с людьми вытворяет. Сколько сил надо, чтобы вытерпеть такое. А как мама теперь одна будет? Она думает, погибла ты, – Софья Власовна с состраданием глядела на Марту.
– В селе хорошие люди, помогут.
– Что хорошие, я уже понял. Иди-ка, поспи.
В комнату, где лежал Алексеев, перетащили деревянный диван, положили на него матрас, застелили бельем…
Только Марта легла, как пришла Анфиса, устроилась сначала в ногах, потом перебралась к Марте под одеяло. Под её успокаивающее мурлыканье Марта и уснула.
Проснулась от захлёбывающего лая Боцмана, и сразу сердце испуганно ухнуло – пришли за ними. Но тут же вспомнила про надежно охраняющий их ледоход и, успокоившись, снова нырнула в сон. И все казалось, что плывет на льдине…
Спала бы дольше, но разбудил страх за Ганю, подошла, прислушалась к его дыханию. И тут же схватилась за живот, боясь двинуться с места… Едва отдышалась. Услышав, что она встала, вошла Софья Власовна, положила ладонь на лоб Алексеева:
– Жара нет, это хорошо. Крови много потерял, вот и обессилел. Если хочешь в туалет, то он за домом. Умывальник тоже вынесли на улицу. Тепло. Полотенце я тебе сейчас дам.
Марта вышла, глянула на ледоход и прошептала:
– Спасибо тебе, река. И тебе, Господи, спасибо!
Только отдохнув и придя в себя, Марта, наконец – то, разглядела хорошенько людей приютивших их. Игнат Захарович коренастый, с волевым лицом, с морщинами на лбу и щеках, с короткой стрижкой седых волос, с усами и бородой в своем флотском кителе походил бы на старого морского волка, добродушного волка, который курит трубку и любит рассказывать морские байки, если бы не колючий взгляд, от которого становилось не по себе. Было ему за шестьдесят. Пожалуй, столько же было и Софье Власовне, несмотря на возраст, сохранившей фигуру и красоту – овальное, будто вылепленное лицо не портили даже морщины, по сторонам красиво очерченного рта – две горестные складки. И было непонятно, что занесло их в такую глушь.
– Почему вы живете здесь, вдалеке от людей?
– Бакенщики мы, ледоход закончится, пойдут пароходы, поплывут карбаза, чтоб они не сели на мель, мы установим бакена, обозначим судовой ход. Работа наша отдыха не знает, в любую погоду – дождь, ветер – езжай на лодке, зажигай на бакенах фонари. Худо когда плоты сплавляют, бывало, все бакена соберут. А прежде, чем бакен установить, мне глубину промерить надо.
– А зимой?
– Зимой нам не обязательно тут жить, мы и уезжали раньше, а теперь круглый год здесь.
– И поблизости жилья нет?
– На той стороне наслег.
– Не тяжело вот так, вдвоём?
– С милой и в шалаше рай. Я в городе, среди толпы, наоборот, себя одиноким чувствую. Одиноким, чужим и никому не нужным. А здесь я при деле и с самым дорогим человеком. И никого мне, кроме нее, не надо.
Софья Власовна улыбнулась, провела рукой по волосам мужа:
– Вот такой он у меня.
– Давно вы бакенщиком работаете?
– Соня, расскажем Марте, как мы здесь очутились. Мы ее выслушали, пусть она нас послушает. У якутов есть хорошая пословица: «Лошади знакомятся ржанием, люди – посредством разговора.» Родом я с Верхоленья, фамилия наша Китаевы. Отец мой был лоцманом, сплавлял по Лене карбаза. И меня с собой брал, собирался из меня лоцмана сделать. Но мне больше на пароходах хотелось ходить, пошел сначала матросом, потом рулевым. Реку я знал хорошо, отцовская выучка. Скоро назначили вторым помощником капитана. А тут революция, гражданская война, вступил в партизанский отряд, там и встретил Софью Власовну… была у нас санитаром. Сама она с Воронежа – далеко судьба занесла. Война закончилась, поженились. Я ходил на пароходе капитаном, Соня… преподавала в школе, грамотных людей не хватало. Да…
Рассказывая, Китаев делал долгие паузы, словно не зная, что говорить, и Марта поняла, было у них в жизни что-то такое, о чем чужим знать необязательно.
– В тридцать девятом на границе погиб сын Иван. А в апреле сорокового, мне как раз исполнилось шестьдесят, я перешел в бакенщики, приехали сюда. Вот вкратце и все. Жизнь прожита, а сказать нечего.
– Ну так уж и нечего. Не прибедняйся. Видела бы Марта, какой ты лихой капитан был, команда уважала. И начальство – премии, грамоты, отпускать не хотели. Такой опытный капитан и вдруг в бакенщики.
– Успел уйти до июньского указа о запрещении самовольного ухода с предприятий. После бы, точно, не отпустили. Да и чем эта работа плоха? Ответственная, нужная…
Больше Марта ничего не услышала, сильная боль в животе была такой, что она не смогла сдержать крик.
– Не хочет ждать июня. Пошли Марта в комнату. – Софья Власовна помогла Марте подняться. – Все будет хорошо. Роды я уже принимала, так что не беспокойся… Игнат, поставь на печь ведро с водой…
Китаев сидел на крыльце, курил. Вышла Софья Власовна, села рядом.
– Кто?
– Мальчик. Крепенький такой.
– Но вот на радость ли родился?
– Что ты имеешь в виду?
– Прилетят орлы из МГБ, мамашу с отцом в тюрьму, а сына в детдом, и больше они его никогда не увидят. Заберут и нас за недоносительство, пятьдесят восьмая.
– Мы могли и не знать, что они преступники.
– Пулевое. Я думал, здесь будет спокойно жить. Нельзя им у нас оставаться. Если заберут, так в лагере и помрем.
– И что ты предлагаешь? Сказать Марте, чтоб забирала мужа, ребенка и катилась на все четыре стороны?
– Ничего я не предлагаю, я только знаю, что стоит реке очиститься ото льда, здесь появится участковый, и это в лучшем случае. МГБ обязательно даст команду проверить селения, чтоб убедиться в смерти Алексеевых. Будь Алексеев здоров, можно было переправить его в наслег, выдали бы за чьего-нибудь родственника. А такого куда денешь? Я все понимаю, сострадание и прочее, но я не хочу, чтобы ты попала в руки к этим, чтобы тебя били на допросах.
– Давай тогда задушим всех троих и на льдину, пусть плывут. Или застрелим участкового, когда появится.
– Вот это подходит. А серьезно, сам бы сел на льдину и уплыл к чертовой матери.
– И меня бы бросил?
– Без тебя мне не жить. Зашла бы в дом, ветер холодный.
– Ты тоже в одной рубашке.
– Так я с подогревом, – постучал пальцем по трубке Китаев.
– Пойду, гляну, как она там, – Софья Власовна чмокнула мужа в макушку и ушла в дом.
А Китаев вынес из сарая ведро с водой, паклю, деревянный молоток и стал спускаться по косогору к лодке, что, перевернутая вверх днищем, лежала у самого уреза воды…