Владислав Авдеев – Запретная любовь (страница 34)
Алексееву повезло, пока добирался до дому Михаила, никого не встретил, даже собаки не лаяли, ленились в такой мороз покидать конуру. Возле дома Алексеев остановился. Вправе ли он просить помощи у Михаила, не навредит ли ему этим? Не сидит ли кто у соседского дома, мучаясь бессонницей, не следит ли за ним? Но выхода не было, и он осторожно постучал в дверь. Скоро с той стороны раздалось:
– Кого черт принес так поздно?
– Михаил, это я, Алексеев.
– Ганя? – Михаил открыл дверь, сграбастал Алексеева ручищами, похлопал по спине. – Отпустили? Почему ночью?
– Сбежал я.
– Мать твою! Как это ты ухитрился? – он отстранил Алексеева, потрогал погоны, звезду на шапке. – Убил, что ли, кого там?
– Что ты. Мог, но не стал, хотя их оружие у меня было.
– Молодец! Не замарался в крови. Да и они не бандиты, при службе. Оружие куда дел?
– Обратно отдал. Сейчас я перед законом чист, а взял бы оружие – все, виновен.
– Пошли в дом, там поговорим.
– Я здесь постою, не надо, чтобы твои меня видели.
– Никого нет, у Полины мать при смерти, они с дочкой там до понедельника и будут. Лампу зажигать, пожалуй, не стоит. Мало ли что. Я и так знаю, где что у меня лежит. А ты раздевайся, садись, вот табурет.
– Я, Миша, на минутку. Мне бы теплые рукавицы и спички.
– И куда ты теперь?
– В Нахору. Там, возле верхнего распадка, у Горохова зимовье. Он запасы туда завез, а его в НКВД забрали.
– Далековато в такой мороз. Это что у тебя за бумаги? – разглядел угол папки Михаил.
– Дело свое прихватил. Я прямо из кабинета следователя убег. Почитаю. Усачев, следователь, написал за меня признательные показания и велел переписать.
– Ловко. А обращались как?
– Как фашисты. На мне целого места нет, и били, и пинали. Они и Марту при мне пинали, хотя знали, что она беременная.
– Не может быть!
– Я раньше тоже так думал. Да вот раскрыли глаза. Вот так живешь, работаешь и знать ничего не знаешь. Вроде все хорошо. А тут такое творится! Где Советская власть? Ты только про это никому не говори, враз заберут.
– Понимаю. В чем тебя обвиняли?
– Антисоветская агитация и террор – это за выстрел на охоте, когда дробь в Ножигова попала.
– Так чего они у коменданта не спросят?
– Спросили. И его, и Сомова. Читал я их показания, получается, стрелял специально. Нападение на сотрудника.
– А им от этого какая выгода?
– Надавили на них.
– Да, кто другой бы сказал – не поверил. Сейчас я тебе все приготовлю, – Михаил, такой же здоровый, как и брат, то исчезал в темноте комнат, то появлялся, и каждый раз что-то приносил:
– Вот тебе рукавицы и валенки. Правда, старые, на сто раз подшитые, но лучше, чем твои бурки. Портянки внутри, сразу и переобуйся… Вот спички и Вовкина шапка, отслужит, новую купим. Летом должен вернуться. А вот тебе ружье, но патронов маловато.
– А как же ты?
– У Николая заберу, ему все равно с одной рукой не до охоты. Дам тебе полбуханки хлеба и вареной картошки, больше в доме ничего нет. И котелок, чайку по дороге сварганишь. Сейчас сооружу тебе из мешка рюкзак, все туда положишь, бурки и шапку с собой возьми. И давай-ка, выпьем на дорожку. Я тут бражку ставил, осталось немного.
Уже когда сидели за столом, Михаил предложил:
– А то оставайся, посидишь в подполе. Пока все утихнет.
– Не могу. Они не дураки, хорошо работают, быстро вычислят, кого я здесь знаю. Так что утром жди гостей.
– Черт! Надо остатки браги уничтожить.
– Ладно. Мне пора. Спасибо тебе за все! Привет Николаю.
Вышли на крыльцо, и Михаил, обнимая Алексеева, сказал:
– Ну, Ганя, ни пуха ни пера! Я думаю, мы с тобой еще встретимся. Жалко, лыж у меня нет, тяжело тебе будет идти. Если что, заходи, всегда помогу.
– Прощай! – Алексеев быстро зашагал от дома. Надо было незаметно выйти из села. Боровиков, поди, всех на уши поставил. Усачеву, скоту, точно от него досталось. Алексеев злорадно улыбнулся и ускорил шаги. До рассвета оставалось несколько часов.
А вот Усачеву, как Алексеев и предполагал, было не до улыбок. Боровиков аж захлебывался от злости:
– Три! Блядь! Три вооруженных сотрудника дали себя разоружить какому-то колхознику, отдали свою одежду, чтоб не замерз бедный. Вот так, запросто, отпустить опасного преступника! Как такое может быть? Не понимаю. Не понимаю! Сговор? В этом мы еще разберемся. Скажите спасибо Алексееву, что оружие вернул. Чистеньким хочет быть, видно, надеется на что-то. Усачев, ты понимаешь, какое дело развалил? Спасти вас всех от сурового наказания может только одно: вы этой ночью должны вернуть Алексеева. Ни в Красное, ни в Батамай он не пойдет, только в Нахору, там у него полнаслега родни. Этим занимается милиция, но Алексеев может попытаться пересидеть некоторое время здесь, в райцентре. Поэтому быстро выясните всех его знакомых.
– Мы это уже сделали в ходе следствия, – доложил Усачев.
– Ну, хоть какой-то от вас толк. Говори.
– Друзей, как таковых, у него здесь нет. Знакомые. В райисполкоме: Иванов, Семенов, Клепиков – этот сидит у нас…
– Знаю, дело говори.
– Есть знакомые в райпо, также члены бюро райкома…
– Эти причем? Что ты несешь?
– Еще Геннадий Серкин, поступил в милицию год назад после службы, родители в Красном, живет у родни. Михаил Соловьев, орденоносец, его брат Николай живет в Красном, женат на немке, с детства дружит с Алексеевым.
– С этого и начинал бы. Быстро к Серкину и Соловьеву.
Михаил только собрался растопить печь, как забарабанили в сенную дверь. Он сразу понял, кто, и открыл, не спрашивая. Отталкивая его, в дом быстро вошли Усачев с Никифоровым и молоденький сержант.
Усачев спросил, недобро усмехаясь:
– Ждал?
– Кого?
– Нас. Дурочку из себя не строй.
– Вы почему так со мной разговариваете? Я…
– Да знаю, – махнул рукой Усачев, – член партии, орденоносец. Вот ты нам, как член партии, без утайки и скажи. Где Гавриил Алексеев?
– Говорили, арестован.
– Открой подпол. Сержант, проверь.
Сержант растерянно глянул на Усачева, встал на колени и заглянул в подпол.
– Ты спустись, – разозлился Усачев.
Сержант осторожно, словно ступеньки могли развалиться, стал спускаться. Вскоре показалось его радостное лицо:
– Никого нет, товарищ старший лейтенант.
– А чему радуешься?
– Да я…
– Соловьев, оружие есть?