Владислав Авдеев – Запретная любовь (страница 36)

Нет, все же правильно он сделал, что сбежал. А покончить с собой всегда успеет.

Несмотря на ломоту в теле и озноб, решил осмотреть все угодья Горохова, надо было думать о пропитании, муки надолго не хватит. Нашел пасти, но они были ему ни к чему, а вот петли его обрадовали, как и лыжи.

Избушка стояла недалеко от озера, а дальше простирался сосновый лес, переходящий в кедровник. Следы зайцев заметил уже рядом с зимовьем, а возле озера, где стоял сплошной тальник, они натоптали целые тропы. Пока искал подходящее место для установки, наткнулся на двух, присыпанных снегом, зайцев, попавших в петли, поставленные еще Гороховым. Хорошо, что их не заметили ни звери, ни вороны…

Когда возвращался, спугнул стайку куропаток, но стрелять не стал, хоти и не боялся быть услышанным в наслеге, до него километров тридцать. Просто берег патроны, если уж стрелять, то в крупного зверя, а куропаток он и так поймает. Перед тем, как выйти на небольшую поляну, заметил на ней двух косуль, видно, Байанай пребывал сегодня в добром расположении духа. Косули не могли учуять Алексеева, он находился с подветренной стороны, и было время, не спеша, снять ружье и спокойно прицелиться. Но его била дрожь, и он никак не мог поймать цель. Все же усилием воли унял на мгновение дрожание рук и выстрелил. Одна из косуль рухнула на снег. Когда он подошел, она еще была жива, но в глазах косули не было страха, скорее – печаль. И глаза ее, до боли в сердце, напомнили Алексееву о Маайыс.

Алексееву казалось, Маайыс всегда была рядом с ним, с тех пор, как он помнил себя, так помнил и ее. Вместе играли, ходили в лес по грибы и ягоды, ставили вершу в озере, вместе пошли в школу. В одно время переехали из наслега в село Красное, они с матерью к дяде Иннокентию, а мать Маайыс, тетя Дарья, к новому мужу, сторожу сельпо Слепцову.

Была Маайыс озорная, веселая, но иногда на нее находила грусть, глаза становились печальными, как у этой косули. Сейчас, вспоминая ее, Алексеев подумал, может, Маайыс неосознанно чувствовала свою раннюю кончину.

Маайыс была его самым лучшим и верным другом, и он как-то не заострял внимание на том, что она девочка. Купаясь, он мог повернуться к ней спиной, снять трусы и выжать. То же самое проделывала и она.

Но однажды на сенокосе, когда взрослые, пообедав, завели неспешный разговор, они с Маайыс отошли к не до конца сметанному стогу и разлеглись на сене. Солнце так пригревало, а обед был такой сытный, невольно начинаешь засыпать, но мешала надоедливая муха, он отгонял ее, а она снова и снова садилась, и обязательно на губу. Все же поймал ее… Оказалось, что это не муха, а соломинка. Маайыс прямо-таки закатилась смехом. Он начал отнимать соломинку и нечаянно задел нежный комочек у нее на груди и тут же, словно обжегшись, отдернул руку и смутился до красноты. Смутилась и Маайыс. И хотя оба сделали вид, что ничего особенного не произошло, для них с этого момента началась другая жизнь.

Раньше могли лежать рядом на копне, глядя на звезды и не обращая внимания, соприкасаются их тела или нет. Теперь каждое прикосновение к Маайыс было для него событием. А каждый их взгляд, как вопрос: что произошло?

Иногда, забывшись, они вели себя, как прежде, все же им было по тринадцать лет – дети. Но в какое-то мгновение оба будто выпадали из детства. И опять настороженные, удивленные взгляды, непонятное волнение, нестерпимое желание прикоснуться. Он любил незаметно разглядывать ее, словно узнавая Маайыс по-новому. Однажды она спросила:

– Почему ты на меня так смотришь?

– Ты красивая! Самая красивая!

И когда смущенная Маайыс потупила глаза, он, в доказательство своих слов, несмело поцеловал ее в щеку. Маайыс стремительно сорвалась с места и убежала. Весь день она избегала его, вечером не пошла купаться, а все жалась к матери. А утром – это были последние дни сенокоса – их на пару послали сгребать сено там, где не могли проехать конные грабли. И они снова остались наедине, и Алексеев, нарушив затянувшееся молчание, спросил:

– Ты обиделась?

Маайыс долго молчала, потом прошептала:

– Нет.

– И тебя можно снова поцеловать? – осмелел после ее слов Алексеев.

Маайыс молчала.

– Можно? – подошел поближе Алексеев и, не прикасаясь к ней, вытянул шею и поцеловал в щеку, потом так же несмело в губы.

И сказал:

– Когда станем взрослыми, я на тебе женюсь.

– Правда?

– Правда.

Вечером вроде бы убежали купаться. А сами целовались и целовались. У Алексеева голова кружилась от поцелуев и прикосновений…

После сенокоса вернулись в село и старались найти хоть малейший предлог, чтобы встретиться, побыть вдвоем. Им казалось, никто не замечает их новых отношений. Но разве скроешь от матерей – Матрена Платоновна и тетя Дарья уж все обсудили и решили, что из Маайыс и Гани получится хорошая пара.

После окончания семилетки оба пошли работать. Но через год в село приехал секретарь райкома комсомола, собрал молодежь, поинтересовался их делами и заявил Алексееву:

– Тебе обязательно надо учиться дальше. Учеба дается тебе легко, а страна нуждается в грамотных специалистах. Я поговорю насчет тебя в районо.

И осенью Алексеев уехал в Якутск, поступил в финансово-экономический техникум. Маайыс осталась в селе и обещала его ждать. Договорились, он окончит техникум, и они поженятся.

Но следующей весной Маайыс утонула. В сильный ветер переплывали речку Красную на маленькой лодке, она перевернулась. Спастись удалось не всем…

Назавтра Алексеев сидел в зимовье, ел мясо, пил бульон и чай, стараясь прогнать хворь. Но болезнь не отступала. Однако через день он все же пошел проверить петли и принес еще двух зайцев. О еде можно было некоторое время не беспокоиться. Решил, пока есть силы, заготовить побольше дров, и занимался этим до темноты. Потом занес дрова в избушку и обессилено рухнул на орон. Не было сил даже встать и поесть…

Прошла неделя, как Алексеев поселился в зимовье Горохова, а простуда не проходила. И последние дни он проводил, лежа на ороне, вставал лишь, чтоб подкинуть дров в печурку, и потом снова впадал в забытье…

А из района уже выехал небольшой отряд во главе с Никифоровым, для ареста Алексеева.

Допрашивая Горохова, Никифоров вспомнил, что Плюснин арестовал его не в наслеге, а в зимовье, о чем вполне мог знать Алексеев, и сейчас, возможно, отсиживается там. Тут же сообщил об этом Боровикову, тот сначала отругал – почему не доложил сразу, тянул неделю? А потом приказал немедленно отправляться туда и проверить. Горохова взяли проводником.

Уже подъезжали к Нахоре, как началась метель, да такая – в двух метрах ничего не видно. Горохов предложил переждать в наслеге, но Никифоров приказал двигаться дальше. Километров через двадцать лошадей пришлось оставить, пошли пешком. Горохов двигался впереди, за ним Никифоров и все остальные. Как старый охотник определял направление в такой снежной пелене, было непонятно. И тут одному из сотрудников показалось, будто рядом промелькнул силуэт человека, и он поднял тревогу:

– Товарищ старший лейтенант, человек справа!

– За ним!

И все, забыв про проводника, кинулись вправо, хватаясь за оружие. А Горохов шел себе и шел. Остановился передохнуть, оглянулся и очень удивился, не увидев никого позади.

А отряд, не обнаружив никакого человека, заметался в поисках Горохова. Скоро все с ужасом поняли, что заблудились. Никифоров чуть не плакал от злости и обиды, представляя, как отреагирует на потерю подследственного Боровиков. И куда идти? Если следы сразу заметала метель. Да и когда она кончится? И сколько им блуждать в лесу в такой мороз и без еды? Никифоров был в полном отчаянии, когда из снежной пелены показалась фигура Горохова:

– Зачем отстали? Заблудиться можно, замерзнуть, – выговорил он Никифорову. – Вместе держаться надо.

Никифорову, у него враз полегчало на душе, хотелось обнять старого охотника, который мог уйти, но вернулся. Однако он строго выговорил:

– Без тебя знаю. Больше от нас не отрывайся. Далеко до твоего зимовья?

– Сапсем рядом.

– Веди.

Зимовье возникло перед ними внезапно, Горохов вывел точно на него. Никифоров придержал Горохова, достал из кобуры пистолет и рванул дверь, но снег не дал ее быстро открыть, метель и здесь пыталась им помешать. Никифоров торопливо ногами отгреб от двери снег и ворвался внутрь – Алексеева не было. Но то, что здесь кто-то жил, определили сразу, по сохранившемуся теплу.

– Черт! – выругался Никифоров. – Куда он мог уйти? Да в такую рань…

– Хороший охотник всегда рано встает, чтобы засветло вернуться, – сказал Горохов.

– В такую метель?

– А может, сапсем ушел.

– Как это совсем?

– Беду почуял. Его дед шаманом был, хорошим, сильным шаманом. Недалеко похоронен. Наверное, предупредил Ганю. И метель он вызвал, нам помешать и Ганин след замести.

– Ты мне тут религиозную пропаганду не разводи. Предупредил… Мертвый шаман? Что за темный народ! Говоришь им, говоришь, все без толку.

– Может, кто другой тут жил? Поохотился и ушел в наслег, – предположил один из сотрудников.

– Сейчас посмотрим, – Никифоров зажег лучину и при ее колеблющемся свете огляделся:

– Он, Алексеев. Вот шапка Усачева и бурки Алексеева. И ружье у него есть, подстрелил, сволочь, косулю.

– Байанай был к нему благосклонен, – сказал Горохов. – Он хорошим людям всегда помогает.