Владислав Авдеев – Запретная любовь (страница 37)

– Я тебя уже предупреждал, не разводи религиозную агитацию, – разозлился Никифоров. – Сколько можно жить в религиозном тумане? Верить всей этой ерунде?

Злость Никифорова была направлена не на Горохова, а, скорей всего, на самого себя, на охоте он всегда подкармливал огонь, прося Байаная послать ему добычу. Верил он и в силу шаманов, и в то, что дед Алексеева вполне мог предупредить его об опасности. Верил, но никому не признавался в этом, ему было стыдно, что он, чекист и коммунист, никак не может расстаться с предрассудками темного прошлого, а ведь у настоящих коммунистов нет национальности. И вера одна – в социализм.

– Кто же такой смелый, что дал Алексееву ружье? – вслух проговорил Никифоров. – Неужели все-таки Соловьев? Такое вытерпеть и не сказать. Нет, не он. Выходит, кто-то из наслега. Не туда ли Алексеев и направился? Но тогда его бы взяли наши… Скажи-ка, Горохов, где еще ваши охотятся?

– Далеко, гражданин начальник. Туласынов за Улахан-озером, – показал старый охотник направление, – очень далеко. Молодой, сильный, много соболя и белки берет.

– Далеко – это сколько километров?

– Пятьдесят, однако.

– Кто еще?

– Слепцов Басилий, тоже далеко, за вторым распадком, – снова показал направление Горохов.

– Так, – задумался Никифоров. – Возвращаемся к лошадям – и в наслег. Если Алексеева там не будет, подождем, пока не утихнет метель. Телефон в наслеге есть?

– Откуда? На этой стороне селений нет, одни мы.

– Ясно. Семенов, как распогодится, поедешь в Красное, к Ножигову, от него позвонишь Боровикову, скажешь – продолжаем поиски. И еще, Ножигову надо предупредить людей Плюснина, возможно, Алексеев подался в Красное. А мы наведаемся к Туласынову. Здесь ничего не трогать, пусть все лежит, как лежало.

– А шапка Усачева?

– Заберем на обратном пути. Заодно еще раз проверим, вдруг вернется. Хотя вряд ли, – вздохнул Никифоров, а сам подумал, если Алексееву помогает шаман, едва ли они его когда-нибудь поймают. И тут же отругал себя за эту мысль.

Алексеев в это время был уже в Красном. Его, как и предполагал Горохов, предупредил об опасности дед, возник в шаманском одеянии в полутьме избушки и сказал:

– Уходи, Ганя, беда идет. Уходи! – коснулся груди Алексеева в области сердца и исчез, лишь, как эхо, прозвучал его голос: – Уходи, Ганя!

И Алексеев, который почти не вставал с орона, лишь изредка сползал, чтобы подбросить дров в печку, после прикосновения шамана нашел в себе силы встать. Собрал в мешок все мясо, остатки муки (знал, что те, кто придет за ним, ничего здесь не оставят). Выпил на дорогу чай с сахаром и заскользил на лыжах в сторону Красного. Снег, валивший сплошной массой, мешал идти, но помог незаметно добраться до дома и тщательно замел все следы…

Домой заходить не стал, понимал, что за домом следят, и потому прошел в хотон, пахнущий теплом коровы, рухнул в сено и полностью зарылся в него.

Проснулся от скрипа открывающейся двери, увидел в проеме мать, но промолчал. А Матрена Платоновна, не заметив стоявшие в углу лыжи, заговорила с коровой, называя ее ласковыми именами. Алексеев тихо окликнул:

– Мама!

– Ганя? – не поверила своим ушам Матрена Платоновна.

– Я, мама.

– Ганя! Ты где?

– Здесь. Заболел я, сил нет встать.

– Как же это? Я сейчас Марту позову, – двинулась к двери Матрена Платоновна.

– Не надо. Не говори пока Марте, пусть спокойно идет на работу. За домом, наверное, следят. Не надо лишней суеты. Ты дои корову и будем разговаривать. Давно Марту освободили?

– Дня четыре прошло. Может, все же в дом войдешь? Холодно здесь

– Нельзя, мама. Меня поймают и вас подведу. До темноты здесь пробуду, а на ночь можно и домой.

– Марта говорила, били ее там. И тебя били?

– Раз Марту, значит, и меня.

– Если бы об этом узнал отец? Он всегда говорил, прогоним богатеев и будем сами хозяева. А разве хозяев бьют?

– Мама, ты иди, не задерживайся здесь. Марту на работу проводишь и придешь.

– Еще отец говорил, что всем будет по справедливости. Жизнь меняется, а люди – нет.

Когда за матерью закрылась дверь хотона, Алексеев снова впал в забытье.

Дальнейшее он плохо помнил, несколько раз слышал голос матери, что-то пил, ел, слышал голос Марты, но никак не мог открыть глаза, а голос звал, умолял, требовал:

– Ганя! Милый! Не умирай! Ганя, очнись! Ганя!

И Алексеев всеми силами стремился, тянулся к голосу Марты, и тот становился ближе, все громче, и вскоре был совсем рядом, и он увидел освещенное светом керосиновой лампы лицо Марты и радостно выдохнул:

– Марта!

– Ганя! – Марта начала осыпать поцелуями его лицо…

Он помнил, как Марта с матерью вели его в дом, как уложили на кровать, а потом снова наступила темнота.

А женщины решали, звать врача или лечить своими силами и средствами. И тут в сенную дверь требовательно постучали, и испуганные женщины заметались по дому.

– Я открою, – решительно сказала Матрена Платоновна, – не откроем, двери выломают.

Минута ожидания показалась Марте вечностью, но пришли не чекисты, а Хорошев. Хмуро поздоровался, по-хозяйски уселся, широко расставив ноги:

– Значит, Ганя вернулся. Недолго бегал.

– Ты что, Семен, какой Ганя?

– Вы бы хоть сено подмели, раскидали по всему дому. Сразу видно, в хотоне прятался. Выходи, Ганя, попался. В комнате, что ли, прячется? – поднялся Хорошев. – Забираю я его.

– Не отдам! – загородила ему путь Матрена Платоновна.

– Ох, дуры-бабы. Вы же сами его выдали, бегали туда-сюда, из хотона в дом и обратно. Вот Кузаков и вычислил, побежал Ножигову докладывать, а тот или сам придет, или в район позвонит. А может, эти, из района, уже здесь. Я Ганю пока к себе заберу, – Хорошев отстранил Матрену Платоновну и прошел в комнату. – Едрена вошь! Он же в беспамятстве. Что с ним? Ранен?

– Простудился.

– Воспаление легких? Какое у вас есть лекарство? Давайте сюда. У меня немного аспирина осталось, прошлой зимой тоже воспаление схватил, и барсучье сало есть. Одевайте его. Ко мне не ходить, надо будет, сам приду. Ганя что-нибудь с собой принес?

– Ружье, лыжи, мясо.

– Ружье я заберу, из-за него один человек может шибко пострадать. Остальное спрячьте, но не в хотоне, там все перероют.

– Кто?

– Придут, увидите. Ничего, вылечим. Я баньку истоплю, попарю хорошенько.

С помощью женщин Хорошев взвалил Алексеева на плечо и еще раз предупредил:

– Ко мне не ходить. И сено, сено с пола уберите. Ружье где?

– В хотоне, – Матрена Платоновна вышла вместе с Хорошевым.

Вернувшись, сказала:

– Столько лет рядом жили, считала его нехорошим человеком, а он только с виду такой! А Ганя поправится, он сильный.

– Конечно, поправится, – сквозь слезы улыбнулась Марта. – Он же знает, что нам без него будет плохо.

А ночью к ним нагрянули гости, командовал ими Плюснин:

– Слушайте сюда, если сразу скажете, где прячется Алексеев, может, вас и не привлекут за укрывательство. Быстро говорите, где Алексеев?

– У вас. Вы же его арестовали, я вас помню, – спокойно держалась Матрена Платоновна.

– Умничаем. Ничего, скоро плакать будете. Обыскать все – дом, подпол, хотон, сарай. Лучше бы он сдался, а то при аресте пристрелим ненароком.

Двое сотрудников быстро обыскали дом и пошли помогать тем, кто искал во дворе.

– А вдруг пойдут по соседям? – шепнула Марта.