Владислав Авдеев – Запретная любовь (страница 33)
– Я от мужа никогда не откажусь, – освобождаясь от рук Маши и отступая, сказала Марта.
Маша безвольно опустила голову, положив руки на колени, и затем медленно, тяжело поднялась:
– Значит, не хочешь мне помочь? Проклятая немчура, от вас никогда ничего хорошего не дождешься! Фашистка! Всех вас давно перебить надо. Правильно, зачем тебе жалеть моих детей, пусть погибают. Да я сама тебя убью!
Маша кинулась к Марте и вцепилась ей в волосы:
– Фашистка! Фашистка! Всех вас убивать надо…
Роза поспешила на помощь Марте, вдвоем им удалось разжать пальцы Маши и оттолкнуть ее от Марты. Маша упала, ударившись головой о нары, и расплакалась навзрыд, слова вылетали в промежутках между рыданиями:
– Ну что ты так в него вцепилась? Что, на нем свет клином сошелся?
– Сошелся, – плача, ответила Марта. – Я его никогда не предам. Если бы вы знали, какой он.
– Вот погибнут мои детки, их смерть на твоей совести будет. Ты будешь их убийцей.
– Что ты мелешь? – попыталась урезонить Машу Роза. – Марта, что ли, тебя сюда упекла?
– А ты, воровка, закрой свой поганый рот, не суйся, куда не просят. Тебе что следователь сказал? Вот сообщу ему, так будешь плакать кровавыми слезами.
– Не пугай, пуганые.
– А что сказал следователь? – не поняла Марта.
– Маша пожаловалась ему, будто я мешаю тебя уговорить, следователь и пообещал мне срок прибавить, если не буду ей помогать. Вот и поддакивала, но я на твоей стороне.
– Да почему вы такие тупые? – возвысила голос Маша. – Есть возможность спасти людей, моих детей. И надо-то всего этой немчуре сказать пару слов. А не откажется от мужа – сама погибнет и ребенка потеряет, а мужа так и так расстреляют. Ну кому будет хорошо от этого? Подумайте своими тупыми головами. Кому? А послушай она меня, всем бы хорошо стало. Русская давно бы меня поняла, а у немцев вообще жалости нет. Фашисты проклятые!
– Не поняла бы тебя ни русская, ни еврейка, ни какая другая. Вот я, хоть и не было у меня с Ваней сильной любви, но не предала бы его, хоть убей.
– Какие вы обе хорошие, одна я сучка. Да я ради жизни детей не только мужа, мать родную бы предала. Да ты хоть понимаешь, о чем я говорю или тебе по-немецки надо объяснять?
– Все я понимаю, – тихо сказала Марта. – Все! Но предать Ганю не могу. Будь он на воле, может быть, и отказалась бы от него ради ребятишек. А сейчас я для него единственная опора, как и он для меня.
– Так взяла бы и убила тебя! Боже, за что ты так со мной? – Маша тихо завыла, качаясь всем телом.
– Завидую я тебе, Марта, – вздохнула Роза, – хоть и сослали тебя из родных мест, и вот в тюрьму угодила, а счастье повидала, не прошло оно мимо тебя. А оно не всем дается. Счастье вольная пташка: где захотела, там и села. Мало я счастливых встречала. Вот возьми меня: всю жизнь с малолетства только и знала, что работала, работала, работала с утра до вечера. Не заметила, как замуж вышла, детей нарожала, мужа потеряла. А любила ли его, сказать не могу. Время подошло, вот и вышла. Как все выходят. Как заведено. Другой бы стал ухаживать, – наверное, за другого бы и вышла. Такая женская доля. Да и куда деться. Девичий век короток. Так-то он у меня работящий был, хозяйственный и относился ко мне хорошо, если бил, то только пьяный. А тверезый был добрый, ласковый, когда я после рождения Алевтины потолстела, все шутил, чем, мол, тебя больше, тем лучше. В сорок пятом погиб. И знаешь, я это почувствовала, на огороде копалась и вдруг сердце как прихватит, дышать стало нечем. Я сразу поняла – Ванечка мой погиб. И в слезы, так ревела, так ревела, – Роза смахнула набежавшие слезы. – Когда похоронку принесли, я уже выплакалась до дна. И что обидно, погиб после победы, я уже радовалась – живой вернется, да задержали его на время, от рук бандеровцев погиб. Я к чему это рассказала, связь между близкими людьми всегда есть, пусть даже один из них на краю света находится. Твой тоже чувствует, что ты с ним, не предала. Сердце сердцу весть подает. Сердце сердце чует. Говори, что любишь его или думай так, и услышит…
«А я и так постоянно говорю, что люблю его», – подумала Марта. Слышит ли? Ганя, милый!
Алексеева вызвали на допрос через час после отбоя. Он шел по коридору и молил Бога, чтобы следователь в кабинете был один. Так оно и случилось, за столом сидел Усачев, Никифорова не было. Как обычно, Усачев указал Алексееву на табурет, а сам достал из кобуры пистолет и положил на стол рядом с папкой:
– Очухался? Вот тебе бумага, а вот, – Усачев толкнул к нему несколько исписанных листков, – я тебе облегчил работу, перепиши, и все. Приступай.
– Я передумал.
– Что? Что ты сказал, скотина? Да я тебя… – Усачев вскочил и кинулся было к Алексееву, но тут же повернул к двери. – Сейчас прикажу привести сюда твою сучку и забью ее на твоих глазах…
Алексееву и надо было, чтобы следователь отошел от стола, он быстро встал, схватил пистолет, направил его на Усачева:
– Стоять! Скотина!
– Что?! – Усачев оглянулся и враз побледнел. – Ты это… Сейчас же положи оружие на место. Да знаешь, что тебе за это будет? Ты до суда не доживешь…
– Напугал. Мне все равно грозит расстрел. Не зли меня, быстро мордой на пол и руки за голову. Ну!
– Никуда тебе не деться, мы тебя из-под земли достанем.
– А почему ты думаешь, что я тебя оставлю в живых? Ты столько зла мне сделал. Хочешь жить, слушай меня и исполняй. Сказал, на пол, значит, быстро мордой на пол.
Усачев, продолжая угрожать, лег и закинул руки за голову.
– Вот так. Полушубок твой и шапку я конфискую.
Не спуская глаз с Усачева, Алексеев снял с вбитого в стену гвоздя полушубок. И шапка, и полушубок оказались большеватыми, так что шапку пришлось сдвинуть на затылок, иначе наползала на глаза. После чего взял папку, положил в нее листки, исписанные Усачевым, и засунул за отворот.
– Теперь медленно встань и позови караульного из коридора. И смотри, стреляю без предупреждения.
Усачев встал, отряхнул колени.
– Ты только усугубляешь свою вину. Положи оружие на место. И никто не узнает о том, что здесь произошло.
– Выполняй! – Алексеев приставил к спине следователя пистолет. – Чуть приоткроешь и все.
Подошли к двери, и Усачев, приоткрыв ее, крикнул:
– Сержант, зайди на минуту.
– Как войдет, сразу закроешь за ним дверь, – приказал Алексеев, – и никаких попыток, погубишь себя и сержанта.
Только за сержантом закрыли дверь, Алексеев приказал:
– Сними ремень вместе с кобурой и положи на пол. Иначе застрелю тебя и офицера. Скажи ему, Усачев.
Усачев нехотя произнес:
– Выполняй, сержант.
– Но как же это? – сержант ростом под два метра растерянно взглянул на Усачева. – Как же это?
– Выполняй! – уже зло крикнул Усачев.
И сержант, что-то бубня под нос, расстегнул ремень и вместе с кобурой положил на пол.
– Теперь оба отойдите к стене, – Алексеев подобрал оружие и сказал: – Садись, сержант, за стол и сиди, пока не вернется Усачев. Он и принесет твое оружие. Заорешь или выйдешь из кабинета, я из твоего пистолета застрелю Усачева. Понял?
– Понял, – сержант смотрел на Усачева, не скажет ли чего, но тот молчал.
– Садись, садись, а мы пошли. Двигай, Усачев. Хотя постой, сапоги сними.
– Это зачем?
– Не твое дело. Снимай. Да не боись ты так. Будешь все делать, как я скажу, останешься в живых. Вот теперь пошли. А сапоги сержант покараулит.
Чтобы выйти из здания, надо было пройти мимо дежурного, и Алексеев боялся, как бы тот ненароком не выглянул в коридор и не заметил их раньше времени. Но все обошлось. Дежурный сидел спиной, положив ноги на стол, и не сразу разглядел за Усачевым Алексеева. Но когда он протянул руку к кобуре, Усачев сказал:
– Не дури, Семенов, отдай ему оружие.
Алексеев повесил на плечо ремень с кобурой, приказал:
– Теперь сними сапоги. Быстрей. Я выхожу первым. Если хотите получить оружие, сразу за мной. И без шума.
Алексеев вышел из здания, вздохнул полной грудью морозный воздух – он на свободе. Следом вышли Семенов и Усачев и сразу стали переступать ногами.
– Стойте здесь и смотрите, куда я брошу оружие.
– Тебе далеко не уйти. Завтра снова будешь у нас, но уже инвалидом, – пригрозил Усачев.
– Передай привет Боровикову, – бросил на ходу Алексеев, надо было спешить, неизвестно, поднял ли сержант тревогу.
Отойдя на приличное расстояние, он вышел на тусклый свет, льющийся из окна приземистого дома, приподнял оружие над головой, забросил в снег и снова нырнул в темноту. Время у него было, он для того и разул Усачева с Семеновым, чтоб они не смогли преследовать его. Решение сбежать родилось у него не спонтанно, поначалу хотел завладеть оружием и застрелиться. В следователя стрелять не собирался, боясь этим навредить Марте и Саморцеву с Гороховым. Хорошенько поразмыслив, уходить из жизни раздумал. Не вечно же будут править шипицины, боровиковы, усачевы, никифоровы. Не может такое долго продолжаться. Поэтому не стоит торопить свою смерть. Глядишь, и доживет еще до тех времен, когда в тюрьме будут сидеть шипицины и их руководители. Куда бежать, решил сразу – к зимовью Горохова. Но мешала одна проблема – морозы стояли под пятьдесят, и ему без рукавиц и спичек, чтобы разжечь костер, преодолеть девяносто километров было невозможно. Нужно обращаться за помощью. И здесь, в райцентре, был только один человек, которому он полностью доверял, и который не побоится ему помочь – старший брат Николая Соловьева, Михаил.