Владислав Авдеев – Запретная любовь (страница 31)
– Ты что, девонька, первый день здесь – и плачешь. А сколько их еще будет, слез не хватит. Ты лучше посиди да трезво обо всем подумай.
– Что ты, Маша, говоришь, – вмешалась полная. – Пусть поплачет. Слезами горю не поможешь. Но хоть душа передохнет.
– У тебя, Роза, у самой глаза вечно на мокром месте, и ее с толку сбиваешь. Не такое это место, чтобы слезы лить. Тут никто не пожалеет.
– Не слушай ее, девка. Поплачь, поплачь. Что нам, бабам, остается…
Они во всем были разные, ее соседки по камере. Маша, пожилая, худенькая, со следами былой красоты, и Роза, низкорослая, толстая, широколицая, нос пуговкой. Арестовали ее за воровство молока с колхозной фермы. За такое судили сразу, но болел судья, и ей пришлось ждать его выздоровления, чтобы получить срок. Розу даже не вызывали на допросы, и так все было ясно.
А вот у Маши дела были плохи, ей грозило лет десять за антисоветскую агитацию – назвала подписку на заем ограблением, отнимают последнее, а дети и так голодают. Муж у нее погиб на фронте, и после ареста дома осталось трое детей, старшей девочке было двенадцать, а младшему восемь. И Маша с ума сходила – как они проживут зиму и как вообще будут жить без нее.
Рассказав о себе и услышав историю Марты, женщины опять же отнеслись к ней по-разному. Маша сразу же решительно, без малейшего сомнения, заявила:
– И откажись. О ребенке подумай. А муж, если он мужик нормальный, поймет, ты просто обманываешь следователей, а на самом деле любишь его и собираешься родить ему сына или дочь. Родить здорового, а не покалеченного на допросах. Поймет, даже если он и погибнет, то будет расти его ребенок. Да мужик твой, поди, и сам бы тебе это посоветовал…
Она даже, кажется, на время забыла о своих детях, так увлекшись судьбой Марты, и целый день, с небольшими остановками, убеждала Марту пожалеть себя, пожалеть мать и отказаться от мужа. Она бы в такой ситуации долго и не раздумывала: конечно, муж есть муж, родной человек, любовь и все такое, но надо думать о будущем, о детях, ведь ради них и живем… И тут не вытерпела Роза и сказала, предавать мужа – это подлость. Ему и так плохо, а когда узнает об измене, может пасть духом, сломаться и подписать черт знает что. Нет, отказываться от мужа никак нельзя!
И тут Маша с какой-то непонятной злобой переключилась на Розу, посоветовала не вмешиваться в чужие дела. Роза в долгу не осталась:
– А ты что с утра ей долдонишь: откажись да откажись, твое какое дело, она что, родня тебе? Ты о своих детях подумай, а не советуй другим делать подлости.
Они препирались до самой ночи.
На следующий день Маша с самого утра начала снова убеждать Марту отречься от мужа. И снова вмешалась Роза, посоветовала Марте не слушать ничьих уговоров, а жить своим умом и не делать подлостей, отказываться от мужа грех. Бог не простит.
Они снова стали ругаться. Одна обозвала другую воровкой, а та в ответ назвала ее врагом народа. Марта думала, что они передерутся. Но тут Машу вызвали на допрос, побыла она там недолго и только вернулась, как на допрос вызвали Розу, которую до этого не беспокоили. Роза пришла бледная, испуганная и молчаливая. А когда Маша снова начала убеждать Марту подумать о себе и о ребенке, а не о муже, Роза вдруг тоже поддержала ее, но делала это неохотно и неубедительно.
Марта с ними в спор не вступала, и было непонятно, соглашается она с доводами Маши или нет. Но когда на допросе Усачев спросил:
– Подумали?
– Да.
– И какой будет ответ?
Решительно сказала:
– Я от своего мужа не откажусь!
– Тогда вам придется отвечать за свои преступные действия. Когда вы узнали о преступной террористической организации, в которую входил Алексеев?
– Это ошибка. Никуда он не входил.
– Алексеев уже дал признательные показания, да и у следствия есть достаточно веских доказательств. Так что отвечайте за себя. Повторяю вопрос. Когда вы узнали?
Что я делаю, думал Усачев, в кого превращаюсь? Мечтал бороться с врагами Советской власти, а сижу и издеваюсь над безвинной женщиной. Если бы Зоя знала, чем он тут занимается! Но он человек военный и обязан делать то, что ему приказывают. Обязан!
– Вы напрасно упираетесь, Марта. Даже если вы и родите в тюрьме, то месяцев через пять ребенка у вас отберут и воспитывать его будет государство, чтобы он не вырос таким же врагом народа, как и вы. Фамилию он будет носить другую, и вы никогда его не увидите. Это вы понимаете?
– Понимаю. Но от мужа не откажусь.
– Ну что вы заладили? Такое ощущение, что вы меня не слышите. Мне что, орать вам в ухо?
– Я все слышу, но от мужа не откажусь.
Через час после начала допроса в кабинет неожиданно вошли Боровиков и Шипицин. Усачев быстро встал, поправил на гимнастерке ремень. Боровиков махнул рукой:
– Продолжайте.
Боровикова попросил сопроводить на допрос Шипицин, объясняя это тем, что ему любопытно глянуть на девицу, из-за которой Алексеев порушил свою жизнь, пожертвовал карьерой, а главное, партбилетом.
Марта Шипицина разочаровала. Обыкновенное лицо, на такую на улице и внимания не обратишь. Разве что глаза, глаза запоминаются. А так ничего особенного, да и худенькая какая. Шипицин обожал женщин пышных – и глаз радуют, и рукам работа. А тут одни кости. Как она в лесу такая работает, невольно подумал Шипицин и тут же отогнал эту мысль и даже разозлился на себя за то, что такая мысль могла прийти ему в голову. Надо же, пожалел! Совсем из ума выжил! Да именно такие, как Алексеев и Марта, своими поступками зарождают в людях сомнение, разлад в душах, нарушают душевное спокойствие. Только за одно это их надо изолировать от общества…
С полчаса посидев в кабинете следователя, Шипицин понял, что Марта никогда, хоть убей, не откажется от Алексеева. И это его так взбесило, словно Марта и Алексеев делали все назло ему. И, выйдя из кабинета, он спросил у Боровикова:
– Неужели ничего нельзя сделать с этой немкой? Она же не из железа. Алексеев должен понять, что любовь Марты – обман, мираж, пустое место и потерял он работу, партбилет, свободу понапрасну. Понимаете, понапрасну. Да он же с ума сойдет. Надо же, вбил себе: любовь! Ее выдумали поэты, им простительно, витают в облаках, а он-то хозяйственник – и такая дурь в голове! Нет никакой любви.
– Вы слишком категоричны, – не согласился Боровиков, – просто вы забыли свою молодость.
– Да помню я все, потому и утверждаю – любви нет!
– Не знаю, не знаю. Мы со своей женой как начнем вспоминать! Я два года за ней ухаживал… Хотя, конечно, предавать партию ради юбки – это сумасшествие.
– Вы не ответили, есть все же способ заставить Марту отказаться от Алексеева?
– Сами же сказали: она не железная. Допросы только начались, да и она до конца не поняла, какая кара ее ожидает. Не переживайте. Алексеев сядет, и надолго, если не расстреляют.
– Расстрела мало, я хочу, чтобы он потерпел крах, возненавидел Марту сильнее, чем нас.
– Вы не учитываете одного. Даже если Марта и откажется от Алексеева, это не значит, что он перестанет ее любить. Любовь такая штука: она никому не подчиняется, даже нам.
– Сначала пусть Марта откажется, а там посмотрим
– Ладно, постараемся. Как там Елена Викторовна поживает? Давненько не видел.
– Да все нормально, с внуками возится, – ответил Шипицин, а сам подумал: что с ней, коровой, сделается?
Женился Шипицин по своей воле, хотя невесту ему посоветовало начальство. Работал он тогда учителем математики в школе и был красивым, спортивным парнем, от девушек отбоя не было, но о женитьбе не думал. Однажды его вызвали в райком, и секретарь спросил, не желает ли он окунуться в комсомольскую работу? Товарищи, мол, рекомендовали вас, как хорошего организатора. Шипицин, которому было тесно в школе, согласился. И тогда секретарь спросил, разве неинтересно, какие товарищи рекомендовали вас райкому? И тут же ответил сам – Елена Викторовна, дочка моя. Удивлены? У нее голова, как Дом Советов. Ты держись за нее, далеко пойдешь.
Елена была чуть полноватой, приятной наружности, и Шипицин, восприняв слова секретаря как сигнал к действию, начал ухаживать за его дочкой. Скоро они поженились, и Шипицин возглавил комсомол района. Уже через месяц понял, что с женитьбой он поторопился, но о разводе даже и не думал, не хотелось терять достигнутого, да и были радужные перспективы, и он покорно тянул супружескую лямку. Елена оказалась властной, ленивой, закатывала каждый день истерику, если видела его с другой женщиной, и даже могла ударить тем, что было под рукой. Между тем Шипицин вступил в партию, и тесть перетянул его в райком. Через несколько лет тестя перевели в область, и он способствовал тому, чтобы Шипицин стал во главе района. И на этом застопорилось, организатор он был никудышный, и было ясно, что выше райкома ему не подняться. К тому же тесть неожиданно умер и ничем не мог ему помочь. Жена в нем окончательно разочаровалась, во время ссоры называла его бездарным и напоминала, кому он обязан карьерой. В районе поползли слухи о ее изменах. Шипицину тоже понравилась пышнотелая завуч школы, которая симпатизировала ему, и Шипицин даже проводил ее однажды, но дальше этого дело не пошло. Он испугался за свое место и больше пышнотелую не провожал, а полностью окунулся в работу, стараясь не замечать ни прелестей женских фигур, ни разговоров об изменах жены.