Владислав Авдеев – Запретная любовь (страница 30)
А Марта, морщась от боли и с ужасом думая, как там ребенок, жив ли, мучилась вопросом: «Что они сделали с Ганей, если ударили меня, беременную? Да разве это люди?»
– Начнем сначала. Вы согласны? Подследственная, вы что, оглохли? О чем думаете?
– О муже. Вы его тоже били?
– Вы о ребенке подумайте. Мужу все равно уже не поможете. Итак, вы подозреваетесь в участии в преступной организации, занимающейся террором. Это грозит вам двадцатью пятью годами заключения или расстрелом. Кроме того, вы потеряете ребенка. Еще несколько таких ударов – и он никогда не родится…
– Ваша жена знает, что вы бьете беременных женщин?
– Молчать! – На этот раз ярость Усачева была не напускной. – Молчать! Еще слово, и вы пожалеете об этом. Я задаю вопросы, вы отвечаете, и никаких лишних слов. Ясно? Я спрашиваю, ясно?
– Ясно.
– Слушайте дальше. У вас больная мать, неужели вы, как дочь, не думаете о ней? Как она, больная, нигде не работающая, будет жить без вас? К тому же, послушайте внимательно, на столе у начальника райотдела лежит постановление на арест вашей матери, Августы Генриховны Франц. Надеюсь, вы догадываетесь, что ее здесь ждет. Но если вы откажетесь от мужа, никто вашу мать не тронет.
– Я от мужа не откажусь.
– И станете убийцей, как своего ребенка, так и матери. Поймите, мужу вы ничем не сможете помочь, но зато в ваших силах спасти остальную семью. Да и Алексеев только одобрит ваш отказ от него во имя сохранения семьи. Разве лучше будет, если погибнут все? В самой природе заложен закон сохранения потомства: самка окрашена в серый, незаметный цвет, а самец всегда – в яркий. В случае нападения врагов погибает он, а самка с детенышами спасается. И сейчас вы со своим упрямством идете против природы, против жизни и, в конце концов, против Бога. Вы же верующая, как и ваша мать. И кем вы предстанете перед Богом? Убийцей собственного ребенка!
– Я от мужа не откажусь.
– Ну что вы заладили – не откажусь, не откажусь? Вы еще до конца не поняли…
Неожиданно Усачев, продолжая говорить, подумал: а выдержала бы его Зоя, попади она к следователям МГБ, в то время, когда носила Ванюшку под сердцем, отказалась бы она от него, от мужа, ради сохранения сына? И не мог дать точного ответа. А эта выдержит, уж он-то повидал разных подследственных. И что ему делать, снова бить? Боровиков требует быстрого, положительного результата.
После нескольких часов бесполезного допроса Усачев приказал увести Марту в камеру. А сам еще долго сидел в кабинете, потирая пальцами уставшие глаза. Впервые Усачев не хотел, чтобы подследственная сломалась, а для этого надо как можно скорее выбить признания из Алексеева.
Усачев не знал, по чьему предложению арестована Марта, не знал, что даже в случае полного признания Алексеевым его участия в преступной организации от Марты будут по-прежнему требовать отказа от мужа.
Глушков вернулся с допроса возбужденный, держался победителем и, уединившись с Клепиковым и Алексеевым, объявил:
– Один ноль, Глушков начинает и выигрывает.
– Признали невиновным?
– Пока нет, но признают. Следователь мне, как и на первом допросе, опять запел ту же песню. Вы обвиняетесь в разжигании межнациональной вражды, вбиваете своими действиями клин между народами, идете против политики государства, которое ратует за объединение всех наций в единый советский народ. Я спрашиваю, а поконкретней можно, в чем выражается моя вина? Он отвечает – вы преднамеренно восхваляли русский народ, русский язык, унижая этим людей других национальностей. Согласны с этим? Я говорю, что насчет языка, то я лишь повторил слова великого русского писателя Ивана Сергеевича Тургенева. И вот, послушайте, как на это отреагировал следователь – Тургенев дореволюционный писатель и все его высказывания ложны и вредны. И вот тут я ему выдал, – Глушков ударил кулаком о нары, – говорю, а товарищу Сталину Тургенев нравится, и он рекомендовал его для изучения в школе…
– В самом деле нравится Тургенев? – перебил Глушкова Клепиков.
– Не знаю, – пожал плечами Глушков, – я его на понт взял. Вы послушайте дальше. Рекомендовал, мол, для изучения в школе. И с ехидцей спрашиваю: вы что же, не согласны с товарищем Сталиным? Как же вас тут держат такого? Он сначала покраснел, потом побледнел и заверещал: «Вы что себе позволяете, как смеете со мной так говорить? Да чтобы я…» И вроде как захлебнулся, замолчал, и пока отходил, я ему все и выложил. Мне, мол, и самому непонятно, как вы, человек, стоящий на страже закона, сначала не согласились со словами товарища Сталина, что русский народ внес наибольший вклад в победу над фашизмом, а теперь не согласились с ним в оценке Тургенева. Мне, как настоящему советскому человеку, придется доложить об этом куда следует. И я требую встречи с Боровиковым. Я не хочу, чтобы мое дело вел человек с чуждыми взглядами. Так и сказал. Он совсем было растерялся. Сидит, глаза выпучил. Но потом пришел в себя и начал оправдываться: «Вы меня неправильно поняли и перевираете мои слова». Я говорю, не знаю, не знаю, но на суде скажу то же самое. После этого он быстро спросил, знаю ли я таких-то и велел отвести меня в камеру. Вот так! Думаю, не сегодня, так завтра меня выпустят.
– Зря радуетесь. Не отпустят они вас ни завтра, ни через месяц, может, через год, но едва ли. Попасть сюда легко, а вот выйти… Увы, – развел руками Клепиков. – Им истина не нужна, они действуют по другому принципу – раз попал к ним, должен сидеть.
– Но им трудно будет доказать мою вину в национализме.
– Придумают другое. Подсадят к вам милого, интеллигентного человечка, будет он ругать здешние порядки, вы – поддакивать, и посадят вас за клевету на органы. Вариантов много.
– Но это… Получается. Можно арестовать любого человека, предъявить ему обвинение с потолка и посадить.
– Я вам этого не говорил. Да и вы не распространяйтесь на эту тему. Да и с национализмом не все так просто. Если я ударю вас – это хулиганство. Ударю Гавриила Семеновича – проявлю националистическую вылазку. Вопрос очень сложный и вряд ли вам удастся оправдаться.
– А если я ударю вас?
– Я работник райисполкома, значит, вам это зачтут как антисоветизм. Вам на допросах надо очень тщательно подбирать слова и не злить, как сегодня. Будьте серьезней. Посмотрите на Гавриила Семеновича, что с ним сделали, а он тоже невиновен. Что, если такие же меры применить к вам?
– Да, – заметно сник Глушков, – вы меня просто оглушили. Обидно, и в голове не укладывается: меня, директора школы, уравняли с дезертиром, – кивнул Глушков в сторону мужчины непонятного возраста, обросшего длинными волосами и бородой, – и этими бандитами с прииска.
– С бандитами вас не уравняли, вы на ступень ниже. Они Советской власти социально близкие люди, а вы социально опасный элемент…
Алексеев не принимал участия в разговоре – боролся с дремотой, но она оказалась сильней. Голос Клепикова стал удаляться, удаляться, и наступила тишина. Которую нарушил грозный окрик надзирателя:
– Не спать! Не спать!
– Гавриил Семенович, открой глаза, – Клепиков тронул за плечо сидевшего на табурете Алексеева.
– Все-все. Я не сплю.
– Он же не на кровати. Какое им дело до того, просто он сидит или спит сидя? Правила не нарушает, – вопросительно глянул Глушков на Клепикова. – Или я чего-то не понимаю?
– Поймете, когда за вас возьмутся по-настоящему. Гавриилу Семеновичу даже сидеть спиной к двери запретили. Тут все делается, чтобы сломить волю подследственного. Правда, в мое время был один – спал с открытыми глазами.
– Вот так издеваться над людьми? Они же прививают ненависть к Советской власти. Неужели не понимают этого?
– Говорите потише, – Клепиков оглянулся. – Я не такой храбрый, как вы. Потому что хорошо знаю, где нахожусь.
Голос Клепикова снова стал пропадать, исчезать…
– Не спать! Не спать! Еще раз увижу – ребра пересчитаю!
Ночью допрос Алексеева вели Никифоров и Усачев. Укоризненно качая головой, Усачев сказал:
– Дотянул, скотина, с признанием, вот арестовали твою жену, а она, оказывается, в положении. Боюсь, не выдержит, останется после допросов без ребенка. А все, дружок, по твоей вине…
Смуглое лицо Алексеева побледнело, он до боли сжал кулаки, уперся ими в колени:
– Нет у меня никакой вины, а у Марты особенно. За что ее арестовали?
– Вина есть у всех. У Марты – что родилась немкой и связалась с тобой, антисоветчиком и националистом. И теперь будет отвечать за недоносительство, а может, притянем как твою сообщницу. Не вела ли она по твоему приказу антисоветскую агитацию среди немцев? Допросы покажут, а вести мы их умеем, ты в этом убедился. И вот тебе совет, пиши признательные показания, и как можно скорее. Чем быстрее напишешь, тем легче будет Марте. Глядишь, сохранит ребенка. Думай, Алексеев, думай.
И Усачев ушел, оставив Алексеева наедине с Никифоровым.
– Слышал, свинья? – Никифоров вынул из кобуры пистолет, положил перед собой на стол. – Так в каком году ты вошел в преступную организацию?
Марта арестована! Этого Алексеев боялся больше всего. Марта, девочка моя! Мысль о том, что ее могут бить, разрывала ему сердце. Слушая следователя и отвечая на его вопросы, Алексеев лихорадочно думал. Что ему делать? Боже, что ему делать? Как помочь Марте?
А Марта, вернувшись в камеру, расплакалась навзрыд. И женщины тут же начали ее утешать, но делали это каждый по-своему. Худенькая, обнимая Марту за плечи, посетовала: