Владислав Авдеев – Запретная любовь (страница 21)

– Я не понимаю, как получилось, что Алексееву столько лет удавалось нас дурачить, как ему удалось пролезть в ряды партии, чтоб попытаться взорвать ее изнутри? И меня волнует следующее: неужели после этого он будет жить как ни в чем ни бывало? Он оскорбил партию, он враг. И должен получить по заслугам.

Алексеев смотрел на сидящих с ним рядом членов бюро и думал, почему эти, в общем-то, нормальные люди, здесь, на бюро, ведут себя так, словно на пороге райкома у всех вынули души? Голосовали не те, кого он знал, с кем был в хороших отношениях, голосовали другие, лишь похожие на настоящих. Юеры, вспомнил Алексеев персонажей из якутских преданий, не знавших любви, сострадания и приносящих лишь несчастье. И как подумал об этом, так сразу прошла обида за несправедливое решение. Что можно ожидать от таких? И, оглядывая их, решивших его судьбу, вслух произнес:

– Юеры.

Тут же заметил, как зло глянули на него якуты Симонов и Туласынов, как они переглянулись между собой, пошептались… и промолчали.

– Что? Что вы сказали… Алексеев? – спросил Шипицин, опустив слово «товарищ».

– Да я так, о своем.

– Видите, товарищи коммунисты? Даже в такие минуты Алексеев думает только о себе. Что на сто процентов подтверждает правильность нашего решения. Что для настоящего коммуниста было бы горем, для него пустая формальность. Сдайте билет, Алексеев.

Алексеев положил билет на стол и быстро вышел, не желая оставаться в их обществе.

До последней минуты он не верил, что его могут исключить из партии за любовь к женщине. Хотя для них любви не существует – это всего лишь слово, которое им даже произносить стыдно. Алексеев вспомнил день, когда получил билет, как он был рад и горд. Чувствуя, как к горлу подступает комок, поспешил к выходу.

Жадно вдохнул на крыльце свежего, зимнего воздуха и неожиданно подумал, что Марте теперь некого и нечего опасаться.

На обратном пути Трубицин спросил:

– Что такое юер? Я правильно выговариваю?

– Правильно. Абаасы, по-русски черти, мучили душу умершего, вынуждая ее вернуться на землю. Затем под видом его являлись к родственникам и приносили им несчастье.

– Да, – протянул Сомов, и остальную часть дороги в машине царило молчание.

И Марта, и Матрена Платоновна с Августой Генриховной встретили Алексеева немым вопросом, и он не стал их томить:

– Исключили. Единогласно. И уже есть приказ о снятии меня с должности председателя сельпо.

– Как они могли? – кинулась к нему Марта, но Алексеев, вытянув руки, остановил ее.

– Жалеть меня не надо. У Августы Генриховны тоже нет билета. И ничего. Она по этому поводу не переживает.

– Какого билета? – испуганно глянула на него Августа Генриховна. – Я не была в партии.

– Ганя, ты про какой билет? – с не меньшим испугом спросила Марта.

Да и Матрена Платоновна с тревогой всматривалась в сына.

– Подтверждающий, что она верит в Бога. И раз для веры в Бога билет не нужен, то и я могу считать себя коммунистом и верить во всемирный коммунизм без всякого билета. Коммунист не тот, у кого есть билет. Коммунист тот, кто живет по справедливости.

– Ганя, ты меня напугал, – с облегчением вздохнула Матрена Платоновна.

– Думали, я сошел с ума? Не дождутся. А я, между прочим, целый день ничего не ел.

– Пахай! – взмахнула руками Матрена Платоновна. – Три женщины не могут накормить одного мужчину.

И женщины дружно кинулись на кухню.

Уже лежа в постели, Марта, прижимаясь к Алексееву, сказала:

– Ганя, у нас будет ребенок. Мамы не знают, я хотела, чтобы ты первый услышал об этом.

Алексеев благодарно поцеловал жену.

– Марта, я так рад! Эти юеры хотели, чтоб этот день стал для меня самым несчастным, но ты сделала его самым счастливым.

На следующий день в село прибыла комиссия из райцентра с новым председателем сельпо Березовским.

Березовский, пожимая руку Алексееву, сказал:

– Вот жизнь. Не знаешь, где найдешь, а где потеряешь. Тебя исключили из партии, а пострадал я. Думал, из райцентра никуда, метили вроде бы в председатели райпо, а теперь здесь торчать буду. Слышал о Дрюкове? На моих глазах буфетчицу Варвару зарезал. Чем она ему не угодила? По бабам он не мастак, верен был своей Антониде Власовне. Теперь вот в бегах. Боюсь, как бы меня не прирезал. Все же единственный свидетель. Кстати, Дрюков интересовался, с кем ты во время учебы в техникуме встречался. Копал, видно, под тебя. Но я ему ничего не сказал. Чем думаешь теперь заняться?

– Грузчиком возьмешь? – полушутливо спросил Алексеев и согнул руку в локте, показывая мышцы.

Березовский почесал затылок:

– Два председателя сразу – это слишком много. Пока ты будешь здесь работать, хоть уборщицей, у меня не будет авторитета. Все будут оглядываться на тебя. Так что извини. Да и как на это посмотрят в райкоме. А я все же нацелен на райпо.

– В техникуме ты был другим.

– Обстоятельства. Против них не попрешь. Ты их проигнорировал. И где ты теперь?

– Но я остался человеком.

– Однако быть председателем сельпо и коммунистом все же лучше. Пошли, показывай свою бывшую вотчину.

Зашли на территорию склада, и Березовский, показывая на Николая, удивленно спросил:

– Это что, грузчик? С одной рукой?

– А что тут такого? Николай с одной рукой за двоих работает.

– Не знаю, не знаю. Ну ладно, это потом.

Они подошли к грузчикам, и Березовский, изображая важного начальника, поздоровался:

– Здравствуйте, товарищи!

– Здравствуйте! – вразнобой ответили грузчики.

– Вот и первый недовольный моим назначением, – кивнул Березовский в сторону Адама.

– Он немой.

– Немой? И как я буду им руководить? Один немой, второй без руки. Ну, и собрал ты коллектив.

– Скажи спасибо, что эти есть.

Передача шла полным ходом, только начали второй склад, как на территорию вошел Дрюков и сразу направился к Алексееву, что стоял к нему спиной рядом с Березовским. На ходу Дрюков вытащил из-за пояса наган, и видел это только один человек – Адам. Но он был далеко и не мог помешать убийце. А Дрюков уже целился в Алексеева… И тут раздался громоподобный крик:

– Ганя!

Алексеев с Березовским оглянулись и кинулись в склад, вслед им Дрюков успел выстрелить несколько раз и был сбит с ног Николаем. А уж на помощь бежали сторож с ружьем и Адам. Дрюков вывернулся из-под Николая, отскочил в сторону и выстрелил себе в голову…

Вскоре из склада вышел Алексеев, снял телогрейку и зажал кровоточившую на плече рану. Следом появились члены комиссии и Березовский:

– Смотрите, смотрите! – показывал простреленный рукав Березовский. – Дрюков пришел, чтобы убить меня. Я единственный свидетель.

Адам уже мчался в магазин к Новоселовой. Березовский подошел к Николаю, положил ему ладонь на грудь:

– Я все решил, ты остаешься?

– Где остаюсь? – не понял Николай.

– Здесь!

Запыхавшись, подбежала с бинтом Новоселова и, охая, стала перевязывать Алексееву плечо.

– А кто кричал? – спросил Николай, оглядывая собравшихся.

– Действительно, кто кричал? – повторил его вопрос Березовский. – Если бы не он… Так кто же кричал?

– Я, – смущенно пробормотал Адам.

– Ты? – вытаращил глаза Николай. – Ты говоришь?