Владислав Авдеев – Запретная любовь (страница 20)

– Ты что, защищаешь Алексеева? – недобро сузил глаза Дрюков.

– Я говорю про Березовского. На Алексеева мне наплевать, – не хотел Ножигов ссориться с Дрюковым, пусть даже и бывшим начальником милиции.

– Теперь, наверное, не скоро свидимся, уезжаю в Батамай участковым. Это я-то. Хотя могли и вообще из милиции турнуть, но учли старые заслуги. Да, никому ни слова о том, что было задание Шипицина разлучить Марту Франц и Алексеева.

– Я что, на дурака похож? Вечером дома будешь?

– Сегодня нет. Надо мне одно дельце провернуть. Да и дома, как такового, у меня нет. Тонька к Гордееву ушла, к слюнтяю из райисполкома. Сучка! – Дрюков зло сплюнул и, не прощаясь, стал спускаться с крыльца.

«Дельце», о котором говорил Дрюков, касалось Варвары-буфетчицы. Блефовал Жорик или нет, когда пригрозил Варварой в случае его смерти? Пойдет или не пойдет Варвара в НКВД? Дрюков должен был это точно знать, а не сидеть и гадать… Ожидание – хуже смерти. Он должен решить этот вопрос, мешающий ему жить спокойно.

До вечера было еще далеко, и Дрюков купил две бутылки. И в опостылевшем после ухода жены доме сидел, пил, уставившись на ее фотографию, уже зная, что он будет делать.

Варвару Дрюков встретил в самом безопасном для его плана месте – в проулке, там, где с двух сторон тянулись огороды, и никто не мог его увидеть. Когда он отлепился от забора и шагнул к Варваре, сказав как можно спокойнее: «Добрый вечер, Варвара!», – она каким-то внутренним чутьем сразу все поняла и почему-то обхватила двумя руками шею, словно боялась, что он ее задушит. Дрюков быстро подошел и ударил ножом, чувствуя, как острая сталь легко входит в ее тело. Варвара охнула и осела, успев сказать лишь два слова:

– Больно, мамочки!

Дело было сделано, но удача окончательно покинула Дрюкова.

Варвару мужики любили за ее покладистость, за безотказность, но, стараясь выглядеть верной, дожидающейся мужа женой, она не позволяла себя провожать, и кавалеры или ждали ее возле дома, или шли следом, чтоб не привлекать внимание.

В этот вечер за Варварой следовал Березовский, тот самый, из райпо, о котором Дрюков днем упоминал в разговоре с Ножиговым. Как ни странно, но Березовский даже в темноте узнал хищную фигуру Дрюкова и удивленно спросил, еще не до конца врубаясь в происходящее:

– Алексей Станиславович, ты что это делаешь?!

Но стоило только Дрюкову сделать шаг в его сторону, как Березовский с диким криком «Убивают!» кинулся бежать. Преследовать его было бесполезным делом, и Дрюков рванул к дому, чтобы собрать все необходимое.

Возле дома постоял, послушал. Сколько у него времени? Минуты, час? Первым делом менты, – Дрюков усмехнулся, – поедут к месту убийства – удостовериться, а уж потом сюда. Входил в дом, как вор, зажег настольную стеклянную керосиновую лампу, фитиль прикрутил и при ее тусклом свете накидал в рюкзак то, что, как посчитал, понадобится ему в ближайшее время. Долго стоял, оглядывая родные стены. Здесь он прожил несколько счастливых лет. И как быстро все рухнуло! Взял лампу, подошел к двери и, обернувшись, грохнул лампу о стену. Пламя радостно охватило сухое дерево, стекло на пол. Дрюков медленно, словно раздумывая, правильно ли он поступает, закрыл за собой дверь, оставляя за ней всю прошлую жизнь и прощаясь с ней.

Оставалось лишь одно незаконченное дело – Алексеев.

Все эти годы Дрюков распалял в себе злобу к Алексееву, пытаясь заглушить очевидное: причиной всех его несчастий была родная сестра Фаина. Разве он не догадывался, откуда такое изобилие на столе у сестры, и не в праздничные, а в будние дни? А свертки, которые Фаина привозила сама или передавала с Ножиговым? Но как, не обидев сестру, сказать ей, чтобы прекратила этим заниматься? Не скажешь ведь: не воруй, Фаина! Но и молчать, вроде как, не с руки. Он – главный милиционер района, а сестра… Дрюков даже мысленно старался не произносить слово, что вертелось у него в голове. Но когда Фаина в очередной раз заявилась с «подарком», не вытерпел и намекнул, что рано или поздно все, кто залазит в государственный карман, попадут в тюрьму. Сестра обиделась, расплакалась:

– Ты что, меня за воровку считаешь? Ну, взяла немного, а что, смотреть, как председатель все пропьет?

– Но ты понимаешь, что можно сесть даже за самую малость?

– Да быстрее сядет председатель, чем я.

И оказалась права.

Когда в сельпо пришел Алексеев, Дрюков попросил Фаину остановиться. Мол, и так хорошо живешь, дети сыты, обуты, что еще надо? Да и обо мне подумай, если тебя поймают, меня из милиции попрут. Да и неизвестно, как поведет себя новый председатель. И вообще в ее подарках он больше не нуждается.

– Может, вообще меня на порог не пустишь? И не смотри на меня так. Я же знаю, что делаю. Все будет хорошо.

Когда Фаину посадили, Дрюков всем говорил, что сестра не виновата, все подстроил Алексеев. И в конце концов уверил в этом и себя. И чем хуже становились его дела, тем сильнее он винил Алексеева. Но в голове кто-то с настойчивостью дятла твердил имя настоящего виновника – Фаина, Фаина, Фаина…

Ножигов вернулся из райцентра поздно, в одиннадцать вечера, но это не помешало ему тотчас отправиться к Алексееву.

Возле калитки его встретил лаем заметно подросший Модун. И тут же на крыльце появился Алексеев, успокоил пса.

– Я к тебе, Гавриил Семенович. Извини, что не вовремя, но такое дело, – крутанул комендант поднятой рукой.

– Проходи, – Алексеев был немало удивлен приходом Ножигова. После ареста Марты он с ним даже не здоровался при встрече.

– Поговорим во дворе.

– Подожди, оденусь, – Алексеев зашел в дом и вскоре вернулся в полушубке, шапке и валенках.

Ножигов, не торопясь, снял рукавицы, сунул за отворот полушубка, вынул из кармана пачку «Беломора», протянул Алексееву, достал папиросу себе. И лишь когда затянулся и с шумом выдохнул дым, сказал:

– А дело такое. Я не должен тебе этого говорить, рискую многим, но все же хочу предупредить. Березовский написал на тебя донос в управление НКВД, вроде бы ты, во время учебы в техникуме, агитировал против русского языка и призывал говорить только по-якутски. Это явное обвинение в национализме, и если дадут ход, 58-я тебе обеспечена. Я что пришел. Завтра на бюро тебя исключат из партии, я в этом уверен. Шипицин на тебя злой, да и другие. Получается, тебе баба дороже партии. Не каждый может в это поверить. И невольно возникает вопрос, а нет ли тут чего другого? Есть, – комендант поперхнулся дымом и долго откашливался. – Есть, вот заявление Березовского. В такой ситуации тебе желательно бы остаться в партии, хоть какая-то будет надежда. Может, тебе повиниться на бюро, сказать, что порываешь с Мартой… Подожди, не перебивай. Ты вдумайся в то, что я говорю. Дело очень серьезное, ты уж мне поверь. Серьезней некуда. До утра у тебя время есть – думай. И еще. Я тебе ничего не говорил. Пока. Весь день на ногах, устал, как собака, – Ножигов снял шапку, пригладил волосы и зашагал к калитке.

Марта встретила Алексеева встревоженным взглядом:

– Зачем он приходил? Что ему надо?

– Насчет завтрашнего бюро райкома. Посоветовал повиниться, чтоб не исключили из партии, – нарочито громко ответил Алексеев, зная, что мать и Августа Генриховна тоже встревожены.

– Надо же, какой заботливый! Сначала вредил нам, засадил меня в тюрьму, а тут приперся на ночь глядя.

– Люди не делятся только на хороших и плохих. Таких мало. Большинство находится на грани добра и зла. Вот и Ножигов чувствует вину за содеянное. Да хватит о нем. Пошли спать.

– Ты ничего не скрываешь? – шепнула Марта.

– Ничего, – не стал Алексеев преждевременно огорчать жену, может, все и обойдется. Хотя верил в это с трудом.

С Березовским они, действительно, учились вместе. Березовский, как и Алексеев, жил в русском селе и говорил только по-русски, если к нему обращались на якутском, разводил руками. Но однажды Алексеев случайно подслушал его разговор с приехавшей навестить сына матерью, и оказалось, Березовский отлично «капсекает» на якутском. После этого Алексеев и выговорил ему, что стесняться своего языка, своей культуры и обычаев – подло. И вот, через много лет, эти его слова аукнулись. И Алексеев не хуже Ножигова знал, чем ему это грозит. Но виниться на бюро райкома не собирался.

Алексеева из партии исключили единогласно, да этого и стоило ожидать после пламенной речи Шипицина, назвавшего Алексеева пятном на районной партийной организации, пятном, которое нужно немедленно смыть. Напомнил секретарь собравшимся и слова Смирнова – «решать с этим вопросом сразу, раз и навсегда».

Речи других членов бюро оригинальностью не отличались:

– Товарищи, на наших глазах произошло страшное превращение. Алексеев противопоставил свои животные инстинкты, именно инстинкты, так как нам, взрослым людям, употреблять слово «любовь» просто несерьезно, противопоставил идеалам социализма. И все, нет коммуниста, а есть опасный для общества человек, своим поведением дискредитирующий партию, на радость нашим врагам.

– Дело не в том, что Алексеев женился на спецпереселенке, дело в том, что он проигнорировал наши предупреждения, поступил явно назло, наперекор, и я считаю это вражеской вылазкой.

– Бывало, ошибались товарищи, но прислушивались к мнению коммунистов и становились на правильный путь. А в случае с Алексеевым – это вызов партии, обществу. Это явно продуманный провокационный шаг.