Владислав Авдеев – Запретная любовь (страница 23)
– Может, заедем, глянем, – предложил Плюснин.
Но Никифоров возразил:
– Без нас разберутся. Я слышал, его с начальников поперли, вот он и начал свирепствовать. Кто бы мог подумать! Что жизнь с людьми вытворяет!
Тем временем женщины закончили перевязку, Алексеев переоделся в чистое, и Матрена Платоновна попросила:
– Ему в больницу надо.
– Сами вылечим, пошли, касатик.
– Меня на складах комиссия ждет из райцентра, надо новому председателю сельпо товар сдать.
– Без тебя сдадут. Да тебе теперь неважно, будет недостача, не будет, все равно сидеть.
Во дворе Алексеев спросил:
– Собаку зачем убили?
Плюснин ответил быстро, словно ждал этого вопроса:
– Пожалели. Чтоб не скучала по хозяину, – и громко рассмеялся. Никифоров тоже рассмеялся и уронил несколько писем. Поднимать не стал, видимо, не заметил, и они, словно убитые птицы, остались лежать рядом с Модуном.
У ворот Алексеев оглянулся, три женщины стояли на крыльце. Августа Генриховна придерживала на груди накинутую на плечи телогрейку, Матрена Платоновна укутывала Марту в шерстяной платок, Марта стояла, прижав к подбородку кулачки. Такими они будут часто вспоминаться ему и даже сниться.
Плюснин был веселым человеком и всю дорогу рассказывал что-то смешное, прерываясь лишь на ухабах, и они с Никифоровым постоянно смеялись. Скалил зубы и оглядывающийся шофер. И эта веселость так не вязалась с происходящим, что Алексееву снова показалось все театральным, словно продолжался, начатый дома, спектакль.
Мимо пролетали заснеженные сосны, и Алексеев вспомнил, что у Красного камня у него стоят петли на зайцев и надо бы сообщить об этом кому-нибудь, но тут же подумал, что он сам в петле, и дай Бог, чтобы в такую же петлю не угодила Марта. Только бы не привлекли ее.
В райцентре Алексеева сразу же повели на допрос. Допрашивал старший лейтенант Усачев, зло глядя на Алексеева и играя желваками на скулах, спросил:
– На каком языке будешь отвечать?
– На русском. И прошу мне не тыкать.
– Что? Что ты сказал? Мразь! Да я тебе скоро зубы выбью! Скотина! Не понял, где находишься?
Усачев долго материл Алексеева, подбирая обидные для каждого якута слова, и успокоился, лишь когда выплеснул весь словарный запас брани. Некоторое время сидел, сверля глазами Алексеева, и, наконец, спросил:
– Имя, фамилия, год рождения, место работы? Итак, ты обвиняешься по статье 58–10, часть первая, и по статье 59–7.
– Мне это ничего не говорит.
– Ты обвиняешься в антисоветских, националистических действиях.
– Что? – приподнялся Алексеев, не веря своим ушам. – Вы сами понимаете, что говорите?
– Сидеть! Я сказал – сидеть! – хлопнул ладонью по столу Усачев. – Понимаем мы все и все знаем. Так что быстро рассказывай о своих националистических действиях, о связях с преступными элементами. Предупреждаю, запирательство лишь усугубляет вину, ты все равно будешь изобличен имеющимися у следствия доказательствами. Так что советую не запираться.
– Но мне нечего сказать, – заставил себя говорить спокойнее Алексеев, – никаких антисоветских действий я не производил. Я всегда был предан Советской власти, партии и как честный ком… – Алексеев споткнулся, он еще не свыкся с тем, что его исключили.
– Тебя выгнали из партии! Выгнали! Уже этого достаточно, чтобы заняться тобой. Но мы пока говорим о другом. Проживая в Якутске и учась в финансовом техникуме, ты допускал не только антисоветские националистические высказывания, но и агитировал других студентов не говорить на русском языке. По чьему приказанию ты это делал? В какой националистической организации состоял? Говори! Пока мы не применили другие меры воздействия. У нас есть показания товарища, который учился вместе с тобой, так что не запирайся.
– Если вы о Березовском, то я лишь посоветовал ему не стыдиться родного языка, про русский я не сказал ни слова. Я сам хорошо владею русским и рад этому, потому что это позволяет мне общаться с людьми разных национальностей.
– Значит, ты сознаешься, что косвенно подталкивал Березовского и других говорить только по-якутски?
– Зачем вы перевираете мои слова? Никого я не подталкивал.
– Я перевираю? Это ты, скотина, говоришь мне, следователю МГБ? – Усачев подскочил к Алексееву и ударил кулаком в лицо.
Алексеев свалился с табурета, что был намертво прикреплен к полу, а Усачев стал пинать его, приговаривая:
– Я перевираю? Зарвался, скотина, забыл, с кем говоришь. Ничего, ты у нас скоро станешь шелковым, покорной скотиной.
Усачев вернулся на свое место, взял со стола листок бумаги и протер сапоги:
– Садись! И запомни, твое дело – четко отвечать на мои вопросы.
Алексеев сел, вытирая с губы кровь, он слышал, что следователи избивают арестованных, но не верил этому. В обычной жизни это были нормальные, дружелюбные люди. Тот же Усачев приезжал с начальником районного отдела МГБ Боровиковым в их село, и Алексеев сопровождал их вместе с Ножиговым на реку Красную, которая славилась обилием рыбы. И Усачев, впервые попавший на рыбалку, радовался, как ребенок, каждой пойманной рыбе и называл Алексеева не иначе как Гавриилом Семеновичем и спрашивал, можно ли ему как-нибудь приехать одному. И, уезжая, долго жал Алексееву руку…
– Ты утверждаешь, что тебе нравится русский язык, но у нас есть сведения, что дома вся твоя семья говорит только по-немецки и по-якутски. Ты и это будешь отрицать?
Алексеев невольно перебрал фамилии тех, кто мог знать об этом и кто мог сотрудничать с МГБ. Знали немногие, но никого из них он не мог представить стукачом.
– Ты что, не слышал вопроса?
– А разве есть закон, запрещающий говорить на родном языке? Я что-то об этом не слышал.
– Умничаешь, скотина. Я тебе задал вопрос, быстро ответил, или хочешь, чтобы я пересчитал сапогом твои ребра?
– Я хотел научиться говорить по-немецки, а моя жена – по-якутски.
– Учил немецкий, чтоб было легче договариваться с врагами Советской власти, а жену подбивал говорить на любом языке, только не на русском.
– Моя жена на каждом концерте художественной самодеятельности читает стихи Пушкина и других русских поэтов.
– Разговор не о твоей жене, до нее мы еще доберемся, а о тебе. Говори, с кем был связан в Якутске, в какую националистическую группу входил, кто руководитель?
– Я учился, Учеба отнимала все время.
– Однако агитировать Березовского у тебя время нашлось. Не советую запираться. У нас достаточно доказательств, чтобы надолго упрятать тебя в тюрьму, и только чистосердечное признание может помочь тебе.
Поздно вечером Усачева сменил Никифоров:
– Ты сознаешься в своей антисоветской националистической деятельности? У нас есть веские доказательства твоей вины.
– Да нет у вас никаких доказательств, кроме доноса Березовского.
– Есть! – стукнул по столу Никифоров. – Есть! Еще работая в Батамае, ты вел разговоры о запрещенных произведениях врага народа Ойунского. Это подтверждает несколько человек.
Эти слова следователя не столько удивили Алексеева, сколько встревожили: раз о нем так тщательно собирали сведения, значит, выйти отсюда придется не скоро.
– Я говорил только об олонхо «Нюргун Боотур Стремительный». Олонхо создал не Ойунский, а народ. Ойунский только воссоздал его на основе народных сказаний.
– Но ты хвалил не олонхо, а его. Да и книги, что конфисковали у тебя при обыске, – Никифоров глянул на лежащий перед ним листок, – «Стихи и песни» – издание 30-го года, «Красный шаман» – издание 25-го года, «Большевик» – издание 28-го года, «Нюргун Боотур Стремительный» – издания 30-го и 31-го годов… Почему ты держал у себя произведения врага народа? Кому давал читать? Говори правду, от нас ничего не утаишь.
– Книги я купил, когда на них не было запрета, а потом просто забыл о них. Вы же сами видели, книги не были спрятаны, а стояли на видном месте.
– Уверен был в своей безнаказанности, не верил в нашу бдительность. Увы, просчитался. Говори, с кем был связан в Якутске, кто руководитель?
– Я ни с кем не был связан, я учился, учеба отнимала все время.
– Но ты агитировал Березовского и других говорить только по-якутски. Не зли меня, говори правду.
– Я лишь сказал ему, что стыдно стесняться своего языка. Вы ведь этого не делаете, в свое время мы с вами много раз беседовали на своем языке, а Березовский делал вид, что совсем не знает его.
– Мы с тобой ни о чем не беседовали, – отчеканил слова Никифоров. – Запомни это. С врагами народа у меня ничего общего нет. Значит, факт разговора с Березовским ты не отрицаешь? И сознаешься, что вел в техникуме антисоветскую агитацию?
– Никакую агитацию я не вел.
– Показания свидетелей говорят об обратном. Кроме того, у следствия и помимо Березовского есть достаточно доказательств, изобличающих тебя. Тебе лучше сразу во всем сознаться, пока мы не применили другие методы воздействия…
Уже ночью появился Усачев:
– Эта скотина созналась в содеянном? Нет. Тем хуже для него. Зря запираешься, Алексеев, тебе все равно придется сознаться, и ты пожалеешь, что не сделал этого сразу…
Усачев кричал, обзывал, приставлял к виску Алексеева пистолет, угрожая в любую минуту пристрелить его и обосновать это нападением на него подследственного..