Владимир Железников – Рассказы (страница 29)

– О! Генерал Телешов. Такой красивый и вежливый. Генерал-коммунист. Материалист. И ты тоже материалист?

Я промолчал, потому что не знал, что такое «материалист». Первый раз в жизни слышал это слово.

– Миколас, – сказал священник, – кто такие материалисты?

– Они не верят в бога, – ответил Миколас. – Коммунисты – все материалисты.

– Ты тоже не веришь в бога и, может быть, смеешься над Мнколасом, что он ходит в костел?

– Я не смеюсь, – ответил я. – Но в бога я не верю. Это все сказки.

– Ты маленький, – сказал священник, – и ничего не понимаешь. Бог есть. – И священник понес такую чепуху, которую я в жизни не слышал. – Он всемогущ. Он творец земной жизни. – Священник внимательно посмотрел на меня. – Человек без веры – не человек. Он не живет, а думает о смерти и боится ее. А верующий не боится. Он живет вечно, сначала ка земле, потом на небе.

Я хотел промолчать, боялся обидеть священника, но почему-то не сдержался и сказал:

– А я не боюсь и не жду смерти.

– Идите гулять, мальчики. – Священник закрылся газетой.

После этого я подумал, что священник запретит Миколасу со мной дружить. Но он не запретил. Правда, я редко ходил к ним домой, но зато Миколас приходил к нам часто.

У нас Миколаса полюбили все. Маме нравилось, что он всегда аккуратный и вежливый; папе – что он хороший спортсмен; а Оле— неизвестно почему.

Пришло лето, и мама с Олей уехали в Ригу, а потом мы должны были с папой тоже уехать туда. Но на границе было неспокойно… Фашисты часто переходили границу, их самолеты иногда летали над нашим городом. И папа уехать не мог.

– Слушай, Леня, – сказал однажды Миколас. – Все говорят, что скоро будет война. По германскому радио это говорили. Ты тогда уедешь?

– Не знаю. Разве может быть так неожиданно война?

В середине июня папа поехал на границу проводить военные учения и взял меня с собой.

А 22 июня в четыре часа утра мы проснулись от взрывов. К нам в комнату вбежал папин адъютант и крикнул:

– Товарищ генерал, немцы пошли!

– Боевую тревогу! – приказал папа. – Задержать! А, черт, что же мне с тобой делать?

Мы быстро оделись, вышли на улицу и сели в машину. Над нашей головой летели фашистские самолеты. Их было много-много. Они летели низко и высоко. Но папа даже не стал на них смотреть.

– На КП, – сказал папа шоферу.

Больше он не произнес ни слова.

На командном пункте дивизии было много народу. Но, когда мы вошли в землянку, все замолчали.

Доложите обстановку, – приказал папа дежурному майору.

– В четыре ноль-ноль гитлеровские войска перешли советскую границу. Одновременно начался обстрел, артиллерийский и минометный, второй линии. До штаба армии дозвониться не удалось.

– Соединитесь с командирами полков и скажите: без приказа ни шагу назад! – Папа пошел к выходу, я тронулся за ним, но он повернулся ко мне и сказал: – Оставайся здесь!

В штабной комнате было тихо. Только телефонисты монотонно и назойливо повторяли одни и те же слова.

– Товарищ майор, – сказал один телефонист. – Танки пошли. Спрашивают, что делать?

Майор выскочил из землянки. Он вернулся через минуту и прокричал в трубку:

– Генерал приказал: открыть фронт, пропустить танки и снова сомкнуться.

И тут над нашей головой раздался оглушительный взрыв. Потом второй, третий, четвертый.

– Нащупали, – сказал майор. – Как штаб армии?

Телефонист покачал головой.

В землянке сидеть было страшно. Все время разрывы и ничего не видно. Неизвестно, что наверху и куда подевался папа. Прошло уже несколько часов, а все оставалось по-прежнему. Шел бой. И тогда я потихоньку выбрался из землянки.

Папа стоял в длинном окопе и смотрел в бинокль. Над нами пролетали вражеские снаряды. Они выли и рвались. Папа не отрывался от бинокля. Но вот он оглянулся, посмотрел на меня и попросил дежурного майора:

– Соединитесь с командиром пограничной брйгады и передайте приказ, чтобы они заняли исходные рубежи вокруг нашего командного пункта!

Рядом с папой стоял полковник Егоров – начальник артиллерии дивизии. У него была перебинтована голова.

– Война, брат, началась! – сказал он мне. – Война!

Папа положил бинокль.

– Як Павлову в полк. Сейчас на него пойдут. Егоров, пойдемте со мной. – Папа неожиданно легко выскочил из окопа и быстро побежал вперед. Вдруг у него слетела с головы фуражка, и он упал. Потом вскочил и снова побежал. Скоро я потерял его из виду.

– Пошли! Опять пошли!

Я взял папин бинокль и посмотрел в сторону Германии. Сначала я ничего не увидел, только обыкновенное голубое небо. Тогда я опустил бинокль ниже к земле и увидел цепи фашистов. Они шли в рост, прижав автоматы к животам. Лица их рассмотреть я не мог. Потом они начали падать, как игрушечные солдатики, точно кто-то их сверху дергал за веревочку. Подпрыгнет и упадет. Подпрыгнет и упадет. До наших окопов дошли немногие, но все же дошли. И тогда я увидел, как у наших окопов появился человек. Он поднял руку, и я узнал его: это был папа. Я так испугался, что его убьют, что зажмурил глаза.

Скоро папа вернулся на командный пункт. Он был в пыли, и струйки пота текли у него по лицу. Рукав кителя был наполовину оторван.

– Как штаб армии? – спросил он.

– Никакого ответа, товарищ генерал, – доложил дежурный майор.

– Вот что, Медведев, – сказал папа. – Павлов и Егоров убиты. Примите полк.

– Слушаюсь, товарищ генерал!

Медведев снял с руки красную повязку дежурного, передал ее новому дежурному и выполз из окопа. Бежать было нельзя. Теперь расстояние от командного пункта дивизии до передовой сильно простреливалось.

Когда мы подъехали к дому священника, была уже ночь. Город стоял в темноте. Было тихо-тихо… Папа взял меня на руки и вынес из машины. Он позвонил, дверь долго никто не открывал, потом я услышал голос священника:

– Кто?

– Откройте, – сказал папа.

Священник открыл. На нас упала узкая полоска света.

Священник посмотрел на папу, на его опаленное лицо и разорванный китель.

– Он ранен, а мы отступаем, – сказал папа. – Мы идем пешком, и я боюсь за него.

Священник молчал. И папа молчал.

– Дети не виноваты, – ответил наконец священник. – Оставьте вашего сына.

– Тебе больно? – спросил папа.

– Нет, – ответил я, хотя мне было очень больно и сильно тошнило.

Папа поцеловал меня.

– Будь здоров. До встречи.

Папа положил меня на диван, и тепло его рук, которое грело меня, сразу пропало от холодной кожи дивана.

– А если вы не вернетесь, – спросил священник, – что будет делать ваш сын?

– Мы вернемся.

– А если нет?

– Он поймет, что ему делать.