Владимир Яцкевич – Ганг, твои воды замутились. Три брата (страница 39)
— Не волнуйся, красавица, твой поезд уже ушел. Не брошу же я тебя на улице? Сейчас отведу к своей мамочке, там и переночуешь, покормишь ребеночка — видишь, как он устал и есть просит? А утром посажу тебя на поезд и поедешь в свою Калькутту к муженьку ненаглядному. И будет вам счастье, — затараторила она привычной скороговоркой, — будет вам любовь и приятные известия…
Рао действительно беспокоился, ворочался и жалобно чмокал губами.
— Спасибо тебе, добрая женщина, — проникновенно сказала Ганга, — что бы мы без тебя делали!
— Ничего, ничего, потом благодарить будешь, если не забудешь руку позолотить… А, вот мы и пришли!
Среди убогих лачуг, разбросанных в беспорядке на грязной, покрытой неубранным мусором земле, выделялось одно строение, над которым торчал шест с вылинявшей тряпкой когда-то красного цвета. Здесь у ступенек было даже посыпано песком. На окнах имелись дешевые занавески, заботливо задернутые, а на двери висела гирлянда из красных цветов.
— Подожди меня здесь, — вымолвила цыганка, — я пойду договорюсь с мамочкой.
Она нахмурилась, поднялась по ступенькам и исчезла за незапертой дверью.
— А, наконец-то ты заявилась! — встретила ее толстая, оплывшая цыганка с подбитым левым глазом. Она подошла ближе, колыхаясь уродливым телом, обряженным в немыслимо цветастые тряпки. — Ну, много ли заработала денег?
— Вот сорок рупий.
— А, хорошо поработала, молодец, — осклабилась довольная старуха, запихивая деньги в складки платья. — Отдай ребенка, за ним уже пришли другие. Пусть он еще поработает — ночь длинная…
Молодая цыганка сбросила с рук, словно ненужную вещь, малыша. Подошедшая откуда-то из глубины темной комнаты женщина забрала его и безмолвно удалилась.
— Это не все.
— Что еще?
— Я привела с собой одну неопытную горянку. Свеженькую, красивую, да еще с ребенком. Видно, ее бросили, и она, глупая, пытается найти обманщика.
Старуха улыбнулась еще шире, показав мелкие редкие зубы, и захлопала в ладоши:
— Веди ее скорее сюда! Где она?
— На улице стоит. Сейчас приведу.
Выйдя из дома, цыганка схватила Гангу за руку и без лишних слов потащила за собой.
В комнате женщину ждала старуха. Уперев кулаки в бока, она обошла кругом Ганги, будто покупатель, осматривающий товар:
— Да-а… Действительно красавица! Ничего не скажешь. Ты молодец, что ее подобрала.
— Я же говорила! — воскликнула довольная цыганка.
Они беседовали так, будто Ганга была бессловесным животным. До нее постепенно стало доходить, что она напрасно сюда пришла.
— Эй, — сказала старуха. — Это твой ребенок?
— Да.
— Ты его нагуляла? — спросила она с жадным любопытством.
— Я не понимаю, — растерялась женщина.
Цыганки расхохотались:
— Она не понимает! Посмотрите-ка на нее! Родила ребенка и не понимает!
Старуха повернулась к кровати, застланной грязным покрывалом.
— Давай, клади ребенка сюда.
— Не надо, не надо, — слабо отозвалась Ганга, находясь все еще под гипнозом цыганки.
— Эй, Аша! — кликнула толстуха. На ее зов явилась согнутая молчаливая женщина. — Возьми ребенка! Она сама его принесла. Надо только поменьше его кормить, а то он вон какой толстый. Мало будут подавать милостыню, если ребенок раскормленный.
Обезумев от ужаса, Ганга прижала к себе Рао. Никто не смог бы вырвать малыша из ее рук.
— Отпустите нас! Ведь вы же тоже женщины и у вас есть дети! Отпустите! Возьмите все, но не забирайте ребенка!
— Да кто тебя держит! — разозлилась цыганка. — Иди куда хочешь, только сначала заплати мне! Рассчитайся за все. Эй, Миро! — позвала она. — Иди сюда!
Вошел огромный верзила со шрамом через всю щеку. Вытирая испачканные кровью руки, облепленные куриными перьями, он уставился на женщину.
— Миро, как ты думаешь, сколько дадут за эту девчонку?
— Сорок рупий, не меньше!
Из-за его спины вынырнул юркий парень с косой челкой на лбу. Он сунул руку в карман и вытащил сложенную в несколько раз купюру.
— За такую красотку даю сразу пятьдесят!
— Она твоя! — гаркнула старуха. — Забирай вместе с ребенком, но верни через час.
Парень схватил Гангу, жадно оглядывая цепкими глазками, и потащил из дома. Она закричала, но никто даже не повернулся в ее сторону.
— Иди, иди, — бросила старуха, — начинай работать, дармоедка. Да старайся получше, не то я тебя накажу! Подумаешь, недотрога какая!
Девушку выволокли на улицу и потащили в сторону темнеющих сараев. Она кричала, звала на помощь. Никто из оборванцев, греющихся у костра, даже не поднялся. Кто-то передразнил ее и разразился грубым хохотом.
— Я заплатил за тебя деньги! — бормотал парень. — Теперь ты принадлежишь мне!
Ганга поняла, что ей никто не поможет. Надо спасаться самой.
Она извернулась и впилась острыми зубами в руку сластолюбца, прокусив ее до крови. Тот дико заорал, отпустив Гангу.
Прижимая к груди ребенка, женщина бросилась в темноту куда глаза глядят.
Тихо и величаво Ганг нес свои воды, серебрясь под яркой луной. Ночью он отдыхал от тысяч паломников. На берегу никого не было, лишь горел костер, возле которого ничком лежал бородатый и длинноволосый человек.
Пламя играло красными отблесками в реке, отсвечивало от полированных ступеней храма, выходящих прямо из воды. Возносящиеся ввысь колонны с ажурными башенками исчезали в ночной мгле.
По берегу брела женщина с грудным ребенком. Видно было, что она уже выбилась из сил. Наткнувшись на ступени, женщина припала с ним в изнеможении.
Человек у костра пошевелился и поднял лохматую голову.
Ганга прикрыла глаза, отдыхая от погони. Здесь, на ступенях древнего храма, она надеялась скоротать ночь, чтобы утром выбраться из этого проклятого города.
Внезапно совсем рядом с ней раздался шорох. Она открыла глаза и увидела страшного, обросшего человека, склонившегося над ней.
— Ай! Не трогайте меня, прошу вас!
— Не бойся меня, я сторож этого храма! — поспешил успокоить ее бородач. — Как вы здесь оказались?
— Господин, мне некуда идти. Позволь мне отдохнуть немного на ступенях.
— Как тебя зовут?
— Ганга.
Человек расхохотался, блеснув полумесяцем белых зубов:
— Это интересно — храм стоит на берегу Ганга, а на ступенях его — красавица Ганга! Конечно, ты можешь здесь остаться. А ты не испугаешься — говорят, тут водятся духи?
Женщина осторожно высвободила руку, поправила край завернувшейся пеленки:
— Духов я не боюсь, мне страшны живые люди!
— Ладно, я обойду храм, а ты ступай к костру. Ночи сейчас холодные, как бы твой ребенок не простыл.