Владимир Власов – Гнездо Красной Птицы (страница 33)

– Духовную субстанцию вы тоже способны измерить с помощью электронов? – с улыбкой спросила меня Змея Шэ.

Я понял её сарказм и ответил:

– Всё, что одухотворено, относится к разделу мыслительной деятельности. Возможно, что и мысли формируются с помощью электронов, но опытным путём мы этого пока не проверяли.

– А что же вы проверяли? – спросил меня Червяк. – Или наличие пространства и времени вы тоже не проверяли?

Его замечание вызвал смех среди прихожан. Но я сделал вид, что не обратил на него внимания. Я продолжал:

– Пространство и время, несомненно, удовлетворяют рассмотренным нами методологическим условиям. С одной стороны, они обладают определённой степенью общности и инвариантности по отношению к преобразованию условий познания. С другой стороны, они в принципе наблюдаемы в опыте и эксперименте. Это разрешает сомнения относительно того, можно ли говорить о реальности пространственно-временных структур, или существуют лишь материальные объекты и процессы, а пространство и время только формы чувственного опыта.

– Наука – это наука, а жизнь – это жизнь, – перебил меня своим замечанием Червяк Инь. – Как можно слепо одно переносить на другое? Ведь действительность намного богаче сухой математики и надуманной физики!

Я согласился с ним, сказав:

– Да, вы совершенно правы. Но указанные мной методологические критерии согласуются с положением материалистической диалектики, что всё объективно существующее представляет собой единство общего и единичного, абсолютного и относительного. Условие инвариантности здесь исходит из наличия в любых физических объектах моментов общего и абсолютного, а условия наблюдаемости – из моментов единичного и относительного.

– Если человек смотрит на всё только через призму своего ума, не включая сердца, то он ничего не видит и не понимает, – сделала замечание Кабарга Чжан.

– Совершенно верно, – тут же согласился я с ней, – в своё время, будучи крайнем рационалистом, Платон недооценивал относительное и единичное в вещах, а вместе с ними и аспект наблюдаемости. Общее у него отрывалось от единичного и наделялось самостоятельным существованием. Пуанкаре, подобно Платону, был, прежде всего, материалистом и философом и уже во вторую очередь естествоиспытателем. Он исходил из достижений современной ему математики, в том числе из многообразия возможных геометрических систем, и на этой основе существенно развил методологию математики. Однако он недостаточно учёл специфику естественнонаучной методологии и автоматически перенёс условность математических систем на конкретные науки. Так возник конвенционализм, как некий тип соглашательства, согласно которому все основные принципы естествознания – суть условные соглашения учёных, принимаемые из соображений удобств и целесообразности. Однако конвенционализм является хотя и логически непротиворечивой, но ошибочной философской концепцией. Пути развития современной науки могут быть понятны только в том случае, если рассматривать научное познание как процесс всё более полного и адекватного отражения объективной реальности.

– Но вы же знаете общий принцип, который провозгласил Гёте: «Суха, мой друг, теория везде, а древо жизни пышно зеленеет», – сказал Конь Ма.

– Я это учитываю, – согласился я с ним, – конечно, любое научное знание обязательно включает в себя элемент условности и соглашательства, конвенциональности, особенно в выборе исходных определений, единиц измерения, систем отсчёта и прочего, но эту условность нельзя абсолютизировать, распространяя её на все научные принципы. Эйнштейн, в отличие Платона и Пуанкаре, с самого начала учитывает специфику методологии физики. С одной стороны, в центре теории относительности у него лежат условие наблюдаемости и проблема опытного обоснования любых наших понятий и представлений. С другой стороны, этой теории вычленяются наиболее фундаментальные физические инварианты, самые общие и глубокие стороны физической реальности.

– Одним словом, – подытожил моё выступление Червяк, – понятно, что ничего не понятно. Умный человек выдумывает всякую блажь, а глупые люди верят всему этому. А в результате этого, кто-то впадает в вечную спячку.

Прихожане опять разразились смехом.

Тогда слова взяла мать Татьяны, Девятихвостая Лиса, сказав:

– Всё это – досужие рассуждения. Что же вы собираетесь делать со студентами, впавшими в летаргический сон?

Все мы переглянулись, но никто не мог сказать ничего конкретного.

Тогда девятихвостая Лиса сказала:

– Нежно определённая методика вывода их из этого состояния. Давайте посмотрим на это с другой стороны. Как я вижу, ни материалисты, ни идеалисты, я имею в виду учёных и верующий, не способны понять, что такое пространство и время, и не знают в каком пространстве и времени оказались заснувшие студенты. Я предлагаю вам восточный Путь их пробуждения.

– Что же это за Путь такой? – спросили прихожане.

Девятихвостая Лиса ответила:

– Глядя на вас, здесь собравшихся, я вспомнила стих одного интеллектуального поэта, который очень точно выразил суть данного момента.

И она прочитала его стихи:

Удел наш – музыке мирской творений

И музыке миров внимать любовно,

Сзывать умы далёких поколений

Для братской трапезы духовной.

Подобий внятных череда святая,

Сцепления созвучий, знаков, чисел!

В них бытие яснеет затихая,

И полновластный правит смысл.

Как звук созвездий, их напев кристальный,

Над нашею судьбой немолчный зов.

И пасть дано с окружности кристальной

Лишь к средоточью всех кругов.

После этого она сказала, кивнув головой на заснувших студентов:

– Все они как звёзды, отправившиеся духовное в путешествие по своим орбитам, и для того чтобы вернуть их в нашу действительность, чтобы они упали со своих орбит «к средоточью всех кругов», то есть, в наше время и в наше место «здесь и сейчас».

– Но как это сделать? – спросил Тапир-хан.

– Нужно узнать, – сказала она, – кто из них и за какой целью устремился в духовный эфир Абсолюта.

Говоря так, она посмотрела на меня, и я понял, что причастность к их погружению в сон, как и вина, лежит полностью на мне.

Я сказал:

– Я понимаю, что по неосторожности я совершил необдуманный эксперимент, и послал их всех в разные стороны.

– Что же вы сделали? – спросила меня строго девятихвостая Лиса.

– Я открыл перед ними восемь врат, – признался я, – и по очереди каждый из них проникнул в свои ворота.

– Что это за врата? – спросил меня Тапир-хан.

И я сказал ему:

– Эти врата стоят на границе жизни и смерти. Я послал их туда для того, чтобы они преодолели их, и тогда им не будет страшна смерть, и они смогут преодолеть любую преграду и будут способны пересекать границу двух миров: мира живых и мира мёртвых. Побывав в мире мёртвых, они будут способны возвращаться в мир живых.

– А вы сами преодолевали эти врата? – спросил меня Демон по имени Баран Ян.

– Ещё нет, – ответил я.

– А почему? – спросила меня Кабарга Чжан.

– Если бы я преодолел с ними эти врата и не вернулся, кто бы их вытащил с того света?

– И как вы собираетесь их вытащить, – задала мне вопрос Змея Шэ.

– Пока не знаю, – объявил я, для этого я и собрал вас, чтобы вы мне помогли.

– А что это за врата? – спросил меня Конь Ма.

– Это – разные врата и они направлены в разные стороны света. Поэтому я не мог с ними отправиться сразу в разные стороны.

– А почему вы отправили их в разные стороны? – поинтересовался Олень Лу.

– Каждый из них имел определённый недостаток, – пояснил я, с который можно было отправиться только в одну сторону. Поэтому с каждым из них я работал персонально. С самого начала я определил, что каждый из моих студентов духовно обладает склонностью к определённой стихии. После того, как они очистились, пройдя через Водяные врата 坎门 (каньмэнь), искупавшись в ледяной воде, то получили новое перерождение на земле с помощью которого преодолели стихию Металл, собираясь стать золотыми тиграми. Я собирался вручить им золотые бирке и произвести в чин генерала, чтобы противостоять любым трудностям в жизненной борьбе. Все они должны были пройти поочерёдно через восемь врат, но вначале им было необходимо вернуться из своих врат в действительность, чего они не сделали.

– И что собой представляют эти врата? – спросила Змея Шэ.

– За каждыми вратами скрывается своя стихия, – ответил я.

Тапир-хан, глядя на лежащее перед ним тело Горного Волка, задумчиво сказал:

– Странно всё это. Вот лежит передо мной живой человек, но ничего не делает, кроме того, что дышит. Он не двигается, глаза его закрыты, он ничего не видит. Говорят, что в летаргическом сне человек слышит. Но я не знаю, слышит ли он меня. Вероятно, для того, чтобы узнать это, нужно самому погрузиться в такой сон. Что же это происходит?

Он посмотрел в мою сторону, и я решил, что этот вопрос направлен ко мне.

И вдруг он задумчиво произнёс:

– Хорошо, что он ещё не умер. М-да, сложная штука психология!