Владимир Власов – Гнездо Красной Птицы (страница 30)
К этому времени всех моих студентов, впавших в летаргический сон, свезли в общую палату научно-исследовательского института медицины, куда устроилась санитаркой мать Татьяны Девятихвостая Лиса. Договорившись с прихожанами в церкви, я собрал их в палате моих уснувших студентов и, объяснив причину нашей совместной встречи, рассадил их у кроватей пациентов: Тапир-хан сел возле Горного Волка, Демон Гуй по кличке Баран Ян – рядом с Грозной Собакой, Кабарга Чжан – у постели Ветреного Фазана, Конь Ма находился возле Огненного Петуха, Олень Лу – у Земного Ворона, Змея Шэ примостилась рядом с Озёрной Черепахой, а Червяк Инь смотрел за Небесной обезьяной. Двухвостая Лиса, Татьяна и я устроились на стульях недалеко от дверей палаты. Всех нас в палате было семнадцать человек, что составило мифическую цифру по системе Фэн-шуй, и это меня вдохновляло и вселяло в меня надежду на успех, поэтому я бодро начал свою речь.
– К сожалению, мои студенты запутались во времени и пространстве и, заблудившись в своих снах, никак не могут найти выход в нашу действительность, чтобы проснуться. Поэтому я прошу вас попробовать проникнуть в их сознание и объяснить им, что реальный мир находится не в их снах, а здесь в этой палате, где мы собрались и желаем их пробуждения.
– Но как мы можем проникнуть в их сознание? – с удивлением спросил меня Тапир-хан, – Ведь мы не психологи, и нам не известна методика вхождения во сны других людей.
– Такой методики пока не существует, – сказал я, – но каждый из вас обладает высокой духовной аурой, при помощи которой мы способны повлиять на их психику. Нам не известно, где они находятся: в прошлом, настоящем или будущем, но мы можем связаться с ними, потому что они нас слышат, и посоветовать им, как найти выход из их комы.
Демон Гуй покачал головой и сказал:
– Это не так просто. Все мы, живые люди, не имеющие медицинского образования, далеки от познаний в области психологии и какого-либо представления о сфере мозговой деятельности человека. Что мы можем сделать, когда нам самим не известен этот мир с его временем и пространством, и уж тем более человеческая душа?
Я, глядя на их понурые головы, набрался духа и сказал:
– Когда-то святой Августин пришёл к выводу, что время не существует объективно, так как оно находится в глубинах нашей души, а его течение парадоксально, потому что прошлое уже не существует, а будущее ещё не наступило, настоящее же не имеет никакой протяжённости, следовательно, время не обладает реальностью. Мои студенты попали в нереальный мир, поэтому и растерялись, потеряв свои жизненные устои, им трудно приспособиться там, куда они попали, но им невозможно вернуться назад без нашей помощи. Я учил их научным знания, но, как видно, эти знания им там не пригодились. Ведь они попали в некое абсолютно пустое пространство, где нет вещей, привычных для них, кроме призраков, как и времени. Ведь в наших снах земное время останавливается. Английский учёный Френсис Брэдли говорил, что, с одной стороны, пространство и время – ничто, кроме отношений между вещами, а с другой, – они не есть простые отношения, они могут существовать и при отсутствии вещей. Из этого следует вопрос: материален ли наш мир? И если призрак не материален, то, как он появляется в материальном мире? Ведь иногда мы видим призраков.
– Мы видим также и ангелов, – заметила Кабарга Чжан, – но ангелы приходят к нам из другого мира.
– Вот-вот, – согласился я с ней, – следуя теории Брэдли, можно сказать, что пространство и время, с одной стороны, абсолютны в смысле самостоятельности в отношении отдельных предметов, а с другой стороны, относительны в смысле обусловленности глубокими свойствами материи. Так от чего же, и откуда проникают в наш материальный мир призраки и разные духи? Значит не всё в этом материальном мире ощущаемо и, более того, не всё вписывается в этот мир с материальной точки зрения, так как неведомо откуда появляется. А это значит, что существуют во Вселенной какие-то не материальные сферы инобытия.
– В этом не стоит сомневаться, – уверенно сказал Конь Ма, – нам не известны законы потустороннего мира. И мы не знаем, кем он населён.
При этом он посмотрел на спящего Огненного Петуха. Я тут же ухватился за его мысль, сказав:
– Мы можем только догадываться о законах того мира. Кант полагал, что в действительности существует только эвклидова геометрия, истины которой даны субъекту для всякого опыта, априори, и никогда не могут быть опровергнуты или заменены другими. Но тут же появились другие математики, такие как Лобачевский и Риман, и открыли другие геометрии, отчего стало известно, что в математике может появиться бесчисленное множество геометрических пространств, имеющих отношение к реальному миру. Ведь всё зависит не только от субъективности человека, воспринимающего мир, но и от объективности самих явлений, происходящих в мире. Французский математик Анри Пуанкаре с точки зрения традиционных взглядов пытался дать своё объяснение соотношению субъективного и объективного. Он считал, что все математические пространства являются равноправными, и ни одно из них не имеет преимуществ по сравнению с другими. Все они представляют собой некие абстрактные модели, существующие только в нашем сознании. Поэтому бессмысленно спрашивать, какое из них реализуется в действительности. При описании физических явлений одно из них более удобно, другое – менее удобно, но это не означает, что одно из них истинно, а другое – не ложно. Поэтому всё в мире относительно друг друга, и это касается не только математических моделей, но и самой материи. Ведь и сама материя развивается как бы в двусторонних направлениях: в сторону тонкости, и в сторону плотности. Одна материя становится тонкой, а другая – толстой. Толстая материя стремится к крепости и уплотнению, а тонкая – к утончённости и разряжению. Эти материи и формируют понятийные пространства, которые выбираем мы по степени удобности для нашего понимания, что и составляет нашу объективную реальность пространства и времени, потому что с тонкой материей нашему уму удобнее всего справляться. Но в представлении этих материй сразу возникает серьёзное противоречие, с которым столкнулись в своё время Пифагор и Платон. При наличии тонкой материи, всегда проще её додумывать, то, что не проходит с толстой материей, поэтому создаётся ложное впечатление, что идеальные объёмные объекты не существуют в действительности, но толстые материальные заместители этих объектов всегда несовершенны и отклоняются от идеального образца. Это – как развивающееся тело растущего человека. Вначале оно молодое мягкое и лёгкое, но по степени старения становится твёрдым и тяжелым, и, наконец, при умирании становится ломким и неподвижным. Из этого развития рождается материя живая и мёртвая. Всё мёртвое толстое, а всё живое – тонкое. В тонкой материи существуют идеальные окружности и прямые линии, потому что она легко поддаётся исправлению, и из неё поучаются новые геометрические объекты. Математические истины, по сравнению с другими научными истинами обладают наибольшей научной строгостью и достоверностью, и в меньшей степени зависят от познающего объекта. Учитывая это, Платон и пришёл к выводу, что идеальные математические объемы, иными словами, идеи, существуют не в эмпирической действительности, а «на небе идей».
Этот мой вывод восхитил моих слушателей, и Змея Шэ с восторгом и придыханием в голосе сказала:
– Так оно и есть! Всё совершенное находится на Небе, а всё, что рождается на земле, есть грубая копия и подделка небесных вещей. К тому же, человеческие чувства несовершенны, люди не способны уловить своим чутьём те возвышенные вещи и идеи, которые обитают на небесах.
– Совершенно верно, – согласился я с ней, – окружающий нас чувственный мир является лишь бледной копией идеального мира. Чувственные вещи и явления лишь «запускают» механизм интуиции, и тогда душа «вспоминает» об особенностях идеального мира, в котором она когда-то пребывала. Механизм онтологизации чувственных качеств, так или иначе, проецирует на мир не восприятия, а наши абстракции и идеализации, поэтому мы воспринимаем окружающий мир как бы в розовых очках, и видим не сами твёрдые тела, а некоторые идеальные объекты, абсолютно неизменные и служащие лишь упрощённым изображением твёрдых тел. Как говорил Анри Пуанкаре: «Понятие об этих идеальных телах извлечено нами из недр нашего духа, а опыт представляет только случай, заставляющий это понятие выступить».
– Так что же получается? – спросила меня Татьяна. – Всё тонкое – живое, а всё твердое – мёртвое. А это значит, что все мы в этом твёрдом мире – ходячие мертвецы, а призраки, являющиеся изредка нам, настоящие живые существа. Из этого получается, что мы все живём в Царстве мёртвых, а призраки обитают в настоящем Царстве живых? Если думать так, то всё переворачивается с ног на голову. Так ли это?
При этих словах её мать Девятихвостая Лиса усмехнулась.
– Получается, что так оно и есть, – согласился я с ней, – как говорил Пуанкаре, бессмысленно спрашивать, какая из этих теорий истинна. Физик выбирает из них ту теорию, которая более проста и удобна для описания физических явлений, и только. Поэтому, как считал он, не правомерно спрашивать о том, какова геометрия реального пространства – эвклидова или нет. Обе эти геометрии непротиворечивы, как и оба мира: тонкого и толстого, следовательно, в общем смысле, оба эти противоположности приемлемы. Неважно, в каком пространстве мы живём, если это пространство вмещает одно в другое.