Владимир Валуцкий – Две маленькие повести про кино и другая проза (страница 14)

Приложение

Возвращённая рукопись

Снова обращаюсь к читателю.

Не праздными оказались мои догадки, что анонимный автор «Двух маленьких повестей про кино» (имя и фамилию его, впрочем, я давно уже вычислил) снова как-то проявится. Так оно и случилось.

Совсем недавно я опять получил от него письмо по электронной почте:

«Уважаемый Владимир Иванович!

Не взыщите, что докучаю Вам своими посылками – но случившееся было столь неожиданно для меня, что, я уверен, оно будет и Вам интересно.

По заглавию Вы можете подумать, что давний пропавший сценарий, вокруг которого навертелось столько событий, вдруг нашёлся. Но это так и не совсем так.

Я надеялся, что при встрече с мистером Ставински (она состоялась в Голливуде) увижу наконец свои «Десять часов, двенадцать минут» в изначальном, тридцатилетней давности виде. Но Дуглас был очень любезен и гостеприимен, расхваливал написанный мною по его дурацкой идее новый вариант (не менее дурацкий) «Десяти часов, двенадцати минут», однако от моих просьб показать мне моё давнее творение, случайно найденное им в Камеруне, как-то всё загадочно уклонялся.

Ссылался на архивы студии «Голден Пикчерис Моббс», куда якобы трудно прорваться, одним словом, крутил и врал. Почему врал – мне до сих пор непонятно, но, вероятно, за этим стояли весомые причины, во всяком случае, в Москву я вернулся без сценария.

Зато здесь меня ждало большое облегчение: выяснилось окончательно, что новые «Десять часов, двенадцать минут» сниматься не будут, а свои финансовые отношения Канал и «Мопс» решили каким-то другим образом.

Дорогое мне название осталось девственно чистым, а я избежал неприятного позора. Это меня так обрадовало, что к факту очередной пропажи я отнёсся философски, вспомнив при этом стихи Гены Шпаликова: «…никогда не возвращайся в старые места». Действительно, всему, наверное, есть своё место и своё время. И пусть сценарий остаётся там, где ему и положено быть: в воспоминаниях молодости.

Но, видимо, не суждено ему было это. Он нашёлся! Правда, не в своём оригинальном виде, а в виде повести, которая была написана мною несколько раньше, когда я ещё жил в Ленинграде, и о существовании которой я, честно говоря, забыл, когда начались столь бурные приключения с её кинематографической версией.

Повесть нашлась у моего школьного друга Саввы – помните такого по «Великому эпизоду»? Савва был единственным читателем моих первых литературных проб. Нашлась она при печальных обстоятельствах. Мой друг умер, и, разбирая бумаги, жена его Галя отыскала грязный, весь исчирканный экземпляр черновика повести (беловик я изрезал для экранизации). Повесть тоже называлась «Десять часов, двенадцать минут» и, как я теперь понимаю, мало чем отличалась по сюжету, персонажам, атмосфере и милой (мне кажется) наивности от сценария. Вернее, сценарий мало чем отличался от повести: неопытный экранизатор отнёсся к ней весьма бережно.

Так что, как видите, неожиданным образом и в неожиданном виде «Десять часов, двенадцать минут» нашли наконец своего автора.

Вот этим открытием я и решил поделиться с Вами. И Вам, дорогому моему издателю, вновь предоставляю право распорядиться моей находкой, как Вы сочтёте нужным.

Мне лично кажется (это совершенно не обязательно!), что, имея теперь на руках первоисточник долгих мытарств с моим первым сценарием, Вы могли бы опубликовать его как приложение к двум повестям – и вместе со мной поставить в этой «эпопее» точку.

Сердечно Ваш…

Что ж, дорогой мой корреспондент и терпеливые наши читатели – точку так точку.

«Опустела без тебя земля…»

Покачиваясь, самолет уходил к взлетной полосе. Туман размывал его все сильнее – в это утро был туман, и самолеты не прилетали, а только улетали. Потом самолетный силуэт пропал, и виднелось, вернее, мерещилось только что-то серое и большое, а может и совсем игрушечное – потому что туман смещал расстояния.

Провожающие стояли за оградой и смотрели, хотя смотреть было уже не на что. И я стоял и смотрел. Наискосок через влажное поле деловито пробежал куцый оранжевый автомобильчик.

И вдруг уши резанул внезапный грохот – и совсем рядом, как страшная рыба в мутной воде, тяжелое полуразличимое нечто полого прочертило туман и скрылось в тумане. И все кончилось так же разом, и снова стало тихо.

Люди постояли еще немного и стали расходиться.

Ты смотрела вниз, ничего не видела, кроме белого молока, и прислушивалась к мотору. Мотор ревел надсадно, но трудолюбиво, и это успокаивало. Ты всегда боялась взлета и посадки… Потом ты вздрогнула: что-то блеснуло за окошками – и повернулась к соседу. Сосед грыз леденец.

– Ага, – сказал он. – Вот и солнышко.

Если бы ты могла видеть самолет со стороны, то в эту минуту увидела бы, как мокрая темная громадина вдруг посветлела, засеребрилась и неподвижно повисла над облаками – словно для просушки.

А на земле все еще был туман.

Я ехал в такси по раскопанному району новостроек Купчина. Утро было не раннее, и удивительно было, что бездействуют краны – тем более, что на стреле каждого висело по панели, и все они были занесены над домами. Рабочих тоже не было видно. В луже посреди дороги стоял брошенный самосвал с песком. Проползло за окнами еврейское кладбище, ощетинившееся наклонным частоколом надгробий. У ворот покачивался, опершись на палку, старик-сторож, и глаза его были закрыты – он не то молился, не то дремал, поджидая посетителей. Но вокруг никого не было.

Потом пошли уже вполне городские улицы, но и они были пусты стерильной пустотой больничных коридоров. И вдруг исчезло и такси, исчез и шофер, и лишь запах бензинового выхлопа секунду напоминал о том, что они только что были. Я стоял посреди мостовой, и я был один.

Все часы показывали десять часов, двенадцать минут.

Над Ивановской, над улицей Седова, над всеми домами, палатками и деревьями висела чуткая и как бы предрассветная тишина. Стук каблуков несся вперед, ударялся о стены, откатывался назад. А когда я останавливался – снова наступало мертвое безмолвие, от которого шумело в ушах. Но прислушавшись, я понял, что это не простой шум: это был едва слышный гул отлетающего самолета. Он тоже застыл над Ленинградом – ровно в двенадцать минут одиннадцатого.

И я понял, что произошло: это опустел без тебя город.

– Видимому, вас интересует, какая вышла петрушка?.. – спросил меня кто-то сзади.

Старик-еврей приближался ко мне, переходя улицу. Как он успел появиться здесь – в другое время показалось бы странным, но сейчас было совсем другое время.

– Я догадался, – сказал я.

– Но вы не знаете всего, – сказал старик. – Видимо, вам кажется, что все это – прихоть природы? Нет, молодой человек, послушайте, что я вам скажу. Это дело стоит на солидной ноге, есть специальное постановление Ленсовета. Отменены троллейбусы, автобусы и такси. Отменены магазины и прачечные. Утро и вечер отменены тоже. Вы обратите внимание на освещение. Где ваша тень? Нету. Теперь все будет одним цветом. Какая была вчера эта палатка?

Она была ярко-красная, я помнил это.

– Теперь все будет серое, – сказал старик. – Не так красиво, но постановление есть постановление. Кстати, белые ночи отменены тоже.

– А люди?

Старик махнул рукой.

– Послушайте, а куда они денутся? Сидят себе дома. Но им нельзя выйти и нельзя зажечь огня.

Старик печально покивал, достал большой серый платок и высморкался.

– А вы – кто? – спросил я.

– Я? Я сторож. При всяком хозяйстве должен быть сторож. Все-таки довольно большой город. К тому же есть еще канализация, ее уж никак не отменишь, иначе людям будет совсем плохо.

Он посмотрел на меня и вдруг спросил:

– Вы играете в шахматы?

– Нет.

– Жаль. Так будет совсем скучно… Слушайте, тогда хотя бы не уходите домой. Пройдемтесь, и я вам что-то покажу.

Мы свернули за угол. Двери кафе-молочной были открыты настежь, и чувствовалось, что на кухне давно уже пригорел омлет.

На перекрестке стоял милиционер – он стоял неподвижно и указывал палочкой в пространство улицы.

– Это? – кивнул я на милиционера.

– Я имел в виду не это. Но это тоже интересно. Вы можете подойти и постучать по нему – рекомендую.

Я подошел и тронул милиционера за руку, и она отозвалась глухим металлическим звоном.

– Алюминий, – с гордостью сказал старик.

– Зачем?..

– Вы хотите, чтобы он был живой? – удивился старик. – Я хочу посмотреть, как вы постоите на его месте.

– Но зачем вообще милиционер? Есть же вы.

– Я – это я, – сказал мой провожатый. – А он – это символ порядка. Вы лучше обратите внимание, куда он делает своей палочкой.

Палочка указывала на твой дом! На твои окна! И они не были так же черны, как остальные. Там горел свет, и на фоне занавески четко вырисовывались силуэты цветочных горшков с геранями.

– Только не бегите туда, – сказал старик. – Там ее нет. Но должны же вы куда-то приходить и глядеть. Для этого в квартире зажигают свет. Согласно постановления. А что вы не играете в шахматы, – добавил старик, – это очень жаль. Что еще здесь делать?

– Мне – есть что.

– А… Думать о ней вы можете и во время игры. А я бы дал вам три хода форы.

Я развел руками.

– Жаль, – старик погрустнел и, постукивая палкой, двинулся дальше. – Слушайте, – обернулся он. – Куда она улетела?

– В Одессу.