Владимир Валуцкий – Две маленькие повести про кино и другая проза (страница 15)

– А когда вернется?

– Не знаю… может, через неделю.

Старик почему-то огорчился и вздохнул.

– А в Одессе я когда-то жил, – сказал он. – Весёлый город.

Я сижу под твоими окнами на разноцветной скамейке. Раньше ее здесь не было. Здесь был ларек «Мороженое», в котором продавали пиво. Когда я ждал тебя или когда просто приходил посмотреть, как поздно вечером гаснет свет, возле ларька люди в мятых пиджаках спорили о проблемах жизни. Я не помню ни слова – я их не слышал. Для меня не было проблем, кроме тебя. Нет и сейчас.

Я так сильно люблю тебя, что даже строгий Ленсовет сделал все от него зависящее, чтобы моя любовь не утонула в сером тумане. Они подарили мне целый город. Они убрали ларек и поставили скамейку – единственную разноцветную скамейку в обесцветившемся городе.

Свет в твоих окнах горит ярко и весело. Что еще нужно человеку? Я подожду, буду ждать, сколько нужно, не беспокойся за меня.

Время всегда устремлено вперед – даже остановившись, оно работает на будущее.

Не знаю, сколько секунд или часов прошло с тех пор, как сторож привел меня под твои окна. Было десять часов двенадцать минут. Туман по-прежнему не рассеивался.

Но, подняв голову, я увидел, что окна твои уже не светятся. Старик сказал: «зажигают свет» – вероятно, это значило, что зажигают не всегда, потому что экономят электроэнергию. Кончился сеанс. И скамейка стала серой – как всё в Ленинграде.

Я встал и пошел вдоль по Ивановской. И вдруг впереди заметил живую фигуру.

Человек приближался – но это был не сторож. Он шел медленно, иногда совсем замедлял шаг и, видимо, тоже приглядывался ко мне. Наконец, мы оба остановились.

– Кто это? – спросил он.

– А вы?

– Мне казалось, что я здесь один.

– Мне тоже.

– Я вначале принял вас за сторожа.

– И я.

Мы подошли друг к другу ближе. Это был хмурый мужчина в очках и сандалиях на босу ногу; худой, с длинными кистями рук, торчащими из рукавов.

– Этот сторож вообще жулик, – сказал человек. – Вчера он клялся мне, что в городе больше никого нет.

– Вчера?

– Да, это началось вчера. Я вышел из дома вечером.

– Вчера вечером вот здесь стояла очередь за квасом, – сказал я.

Мужчина нервно дернул плечом, длинными пальцами вытащил из пачки папиросу.

– Какая разница, – сказал он довольно равнодушно. – Там, где начинается чертовщина, кончается всякая логика. Курите?

Мы закурили и курили молча с минуту. Вдруг он сухо и коротко рассмеялся:

– Который час?

– Двенадцать минут одиннадцатого.

– Вечера?

– Утра.

– Вот видите, – снова усмехнувшись, сказал он. – А на моих по-прежнему половина девятого. Вечера. Убедитесь.

Он поднес к моему уху руку с часами. Часы тикали, но секундная стрелка была неподвижна.

– Ну что же, – сказал человек. – Раз уж мы с вами делим город по-коммунальному – давайте знакомиться.

Фамилию он произнес неразборчиво, но очень внятно добавил:

– Архитектор.

Мы пожали друг другу руки и пошли рядом.

– Все относительное разумно, – продолжал Архитектор, по-интеллигентски выворачивая на ходу ступни. – Вот абсолютное – как раз показать трудно, а относительностью можно объяснить любую диковину. Я знаю только одно – вчера утром Комиссия приняла мою работу. А вечером я вышел купить папирос и подумал: было три года работы – и вот ее нет. И как только я подумал – началось это. Всю ночь я бродил по городу… Может быть, это просто – смерть?

Он посмотрел на меня, но в лице его не было вопроса. И я понял, что ему не нужен ответ.

– Какой наполненной была эта адская, сумасшедшая, сволочная жизнь… Заседания, согласования, комиссии. Будильник в шесть, склоки с заводами… Вы знаете, когда я возвращался домой и вымывал цементный колтун из головы – я был уверен, что это не кончится никогда, что это теперь на всю жизнь… Был уверен до вечера вчерашнего дня. И вдруг – все остановилось. Как в кино – машина разбилась, а одно колесо все еще катится по инерции… И в полной тишине… Хотите посмотреть его… плод всех усилий?

И на этот раз не было вопроса – было почти требование.

– Хочу.

– Это близко. Я как раз шел туда. Сейчас нам направо.

Мы свернули направо – и пошли вдоль вереницы пустых такси на стоянке, в каждом из которых была открыта передняя дверца и горел серебряным светом глазок.

– Конечно, это не Парфенон, – заметно волнуясь, сказал Архитектор. – Но кое-что мне, кажется, удалось сделать. И доказать. Главное – доказать. Вы не знаете, какие лбы сидят… там… Э, вы ничего не знаете. Дайте Монферрану сборный железобетон – и пусть он вам построит Исаакия!..

По мере того, как мы, видимо, приближались к цели, он становился все разговорчивей и все чаще запускал длинные пальцы в пачку за папиросами, не докуривая их до конца.

– Сейчас… – вдруг сказал он одеревеневшим голосом. – За углом… Идите вы – я за вами…

За углом – это был конец Ивановской – начинался пустырь, посреди пустыря серо поблескивал котлован, залитый дождевой водой.

– Ну?..

– Я ничего не вижу.

– Как же не видите! – сердито закричал он, выбегая из-за угла. – Вот же, вот – прямо перед вами!

За котлованом были железнодорожные пути, огражденные забором; провода электролинии уходили в туман.

– Действительно не видите? – помолчав, тихо спросил Архитектор.

– Нет.

– Дело в том, что я тоже… ничего не вижу…

Он досадливо поморщился – и выкинул в лужу очередную недокуренную папиросу.

– Я забыл, что мы – в этом странном мире. Здесь одна пустота и туман… Идемте, извините, что заставил вас шагать по грязи.

Некоторое время Архитектор шел впереди меня, и я видел только его сутулую, усталую спину. Потом он спросил, не оборачиваясь:

– Слушайте, а ведь по теории вероятности когда-нибудь, через страшное количество миллионов лет, у кого-то, новорожденного, могут совпасть с нашими все комбинации генов и хромосом?.. И мы снова будем жить? Для нас ведь этот квинтильон лет промчится как одно мгновение… Умрешь – и сразу родишься снова. Чтобы начать жизнь сначала. А?.. Впрочем, что я болтаю, все глупости жуткие. Ничего не повторяется… Кроме худшего. Вроде вот этого, – с отвращением кивнул он на стандартную телефонную будку. – Её-то вы видите?

– Вижу.

– Естественно… Это – тоже мое творение. – Архитектор поклонился. – Обратите внимание на пропорции стекла и бетона. Снижение веса на тридцать процентов за счет отсутствия фундамента. Идеальная транспортабельность… Войдите внутрь! Чувствуете – простор? А акустика?.. Филармония! – он ударил ногой по бетонному боку будки, и она глухо загудела. Архитектор ударил еще раз и еще, и лицо его было полно тоскливой ярости.

– Нехорошо хулиганить, – раздался знакомый голос. – А еще ученый человек. Ай-яй-яй.

Старик-сторож приближался к нам из тумана, неся в одной руке лопату, в другой – ящик цветочной рассады.

– Это вы, старый жулик? – недружелюбно сказал Архитектор.

– Это я, – сказал сторож. – А что?

Архитектор ничего не ответил, отошел в сторону и сел на край тротуара.