Владимир Успенский – Ухожу на задание… (страница 32)

— Подумай, конечно. Только учти: опыт у тебя ость, хватка тоже. Пора о мозгах позаботиться. — Помолчав, добавил с необычной для него ласковостью: — Жаль расставаться с тобой, сынок. А надо, Самое время крылья тебе расправлять.

12

Старший лейтенант Шилов торопился на пирс встречать иностранное судно. Попросил Сысоева:

— В дежурку парня привели, поговорите с ним. 

— Задержан?

— Возле проходной порта болтался, к японскому матросу приставал. Жевательную резинку выменивал, что ли… Преступления нет, а пристыдить надо. Чтобы достоинство не ронял.

— Понятно.

В дежурной комнате сержант Агаджанов говорил что- то узкоплечему, рыжеватому парню лет двадцати двух, а солдат Чапкин переминался нетерпеливо, намереваясь, вероятно, вставить свое слово. Задержанный одет был по распоследней западной моде. Полурубашка-полумайка, напрочь лишенная рукавов, открывала длинные, худые, но, чувствовалось, крепкие руки. На груди — гангстер в черной маске и, естественно, с пистолетом. Голубые брюки-техасы, не раз простиранные с содой, почти потеряли свой цвет, выглядели ветхими, заношенными. На самых неподходящих местах — заплаты. Колено украшено сердцем из красной тряпки и золотистой стрелой. Туфли, конечно, на высоких каблуках.

Олег назвал себя, сел против задержанного, продолжая приглядываться к нему. Лицо худощавое, подвижное. Нос какой-то бесформенный, вздернутый. Губы толстоваты, придают лицу капризное выражение. Глаза глубоко скрыты под темными ресницами, заглянуть трудно. Держится вроде бы уверенно. Но вот нога дернулась. В карман зачем-то полез. В другой. Волнуется все же! Или по природе вертлявый?

— В чем дело? — спросил Сысоев.

— Вот-вот, товарищ прапорщик! — обрадовался задержанный, будто союзника нашел. — И я тоже интересуюсь, в чем дело. И у старшего лейтенанта интересовался и вот у сержанта. Что такое произошло? Иностранный моряк, наш гость, спросил меня, где можно прогуляться и где можно это самое… Промочить горло. Я объяснил. Просто невежливо не отвечать. Верно, товарищ прапорщик?

— Верно, — усмехнулся Сысоев, — Отвечать надо. И за каждый свой проступок — тоже.

— Врешь ты, Листвин, — укоризненно произнес сержант Агаджанов. Видели мы с Чапкиным, как торговался ты с тем моряком. Резинка-то жевательная вот она, на столе. Две пачки. Что ты ему взамен дал? Деньги?

— Не шутите, товарищ сержант, я денежными махинациями не занимаюсь. Объяснил гостю, где можно прогуляться и отдохнуть. Он отблагодарил.

— Такой щедрый?

— Для них, — с нажимом произнес парень, — для них 

это ничего не стоит. А, товарищ прапорщик? У них же до черта!

— У меня среди них нет знакомых, не могу судить, — ответил Сысоев, заметив, что Чапкин делает какие-то знаки. Кивнул разрешающе.

Солдат быстро шагнул к задержанному, выхватил из кармана его брюк несколько открыток, протянул прапорщику.

— А это уж наглость! — вскипел парень. — Без особого разрешения не положено обыск производить!

— Никто тебя не обыскивает. Ты врешь, а это против твоего вранья доказательство! — торжествовал Чапкин.

— Да, порядочные люди не врут, — кивнул Сысоев, разглядывая открытки. Цветная, стереоскопическая порнография. Чуть повернешь — одна поза, еще немного — другая. Сделано мастерски, ничего не скажешь.

— Это он тоже вам подарил?

— Открытки? Ну и ну! — Парень изобразил удивление. — Я их и не видел совсем! Я боком к нему стоял, он значит, и сунул.

— Незаметно?

— Ловкач этот морячок! Ну прямо фокусник!

— Да, богатый вам матрос встретился, — качнул головой Сысоев. — Если он за каждый ответ так расплачивается — в один рейс разорится. Вероятно, ответ ответу рознь…

— Вы за них не переживайте, они капиталисты. Их насчет ответов заострять нечего. Не сыграете. Говорю: жвачку я взял и спасибо сказал, а открытки он подсунул. И все. Проверяйте, если у вас такие права есть.

— Насчет прав ты знаток! — хмыкнул Агаджанов. Только про обязанности не выбывай.

— «Взял», «сунул», — брезгливо поморщился прапорщик, — не в атом суть в конце-то концов. Неужели не стыдно клянчить эти подачки, унижать свое достоинство? И наше тоже. Ведь этот иностранец по разговору с вами о всех судить будет.

— А чего плохого? У них этой резники навалом, а у нас дефицит. И газетах пишут: торговый обмен ведет к укреплению мира и дружбы.

— Когда государство с государством торгует — другое дело. На равных началах, со взаимным уважением. А вы как крохобор, как побирушка. Ни чести, ни гордости…

— Разрешите, товарищ прапорщик, — подвинулся ближе сержант. — Для него такие слова — пустой звук. На

разных языках говорим, он по другой траектории вращается.

— По какой такой траектории? — насторожился парень.

— А по той, где центром притяжения служит не совесть, а доход. Монеты, бизнес. Скажешь, нет?

— У тебя своя совесть, у меня — своя.

— В общем, ясно, — резюмировал Сысоев. — Товарищ сержант, вы его знаете?

— Листвана этого? Не первый раз возле проходной болтается. А раньше работал здесь, на причалах.

— Вы из бригады Тверцова? — удивился Олег. — Из комсомольско-молодежной?

— Ну, был.

— А теперь?

— Вытурили, наверно, — подсказал Агаджанов.

— Ничего не вытурили, квалификацию повысил. Мотористом теперь на жилых домах.

— Комнату скорее дадут? — сразу смекнул сержант.

— А хоть бы и так, тебе что?

Сысоев легким движением руки остановил Агаджанова, спросил:

— Значит, вы у Гречихиной?

— Там, — неохотно буркнул парень.

— Придется сообщить на работу о ваших коммерческих наклонностях. Пусть в бригаде подумают.

— Не надо, прапорщик! — В голосе Листвана звучала искренняя тревога.

— А что? У девчат языки острые? Про открыточки им расскажете…

— Говорю, не сообщайте… Завяжу с этим делом.

— Возле проходной или вообще?

— Намертво.

— Сержант, можно верить ему?

— Не в его интересах еще раз попадаться.

— Ладно, Листван. Жвачку свою забирайте, а открытки вот так! — Сысоев разорвал их на мелкие части, бросил в урну.

— Привет! — Парень шутовски козырнул двумя пальцами.

— Всего доброго. — Сысоев улыбнулся, спросил вроде бы невзначай: — Зарабатываешь, что ли, мало? На брюки не хватает, одни заплаты…

— Вы что, всерьез?

— Жалко, в таком старье человек.

— Не смекаете вы насчет барахла, — с чувством собственного превосходства произнес Листван. — Теперь новое не фонтан! В любой уважающей себя капиталистической стране кризис перепроизводства, ширпотреба навалом. Для желающих. А миллионерам это ни к чему. К какой вещи привык, такую и носит до дыр.

Рядовой Чапкин даже рот приоткрыл, пораженный наглостью и самоуверенностью Листвана. Не сразу нашелся и Сысоев. Помолчав, задал вопрос:

— Вы бриллианты когда-нибудь видели?