Владимир Успенский – Ухожу на задание… (страница 30)

А длинные зимние вечера, когда над мачтами воет пурга, когда носа не высунешь на палубу! В хорошую погоду хоть пройтись можно, постоять возле борта. А в плохую только спать, — что ж еще? Клуба пока нет, кино крутят раз в неделю. Библиотека только создается, новинок мало, а старое Женя перечитала.

Девчонки бегали на свидания. Летом иногда танцевали на пятачке. Отбивались от безжалостных комаров, от мошки, а все же танцевали. Женя вообще не ходила туда. И не встречалась ни с кем. Желания не было. После Нового года несколько раз поджидал ее у трапа один железнодорожник. Ничего, симпатичный, но голос его напоминал чем-то голос оставленного кавалера. Категоричность, деловитость — Женя даже поеживалась. И думала: неужели навсегда заглох в ней родничок надежды, неужели не нахлынет, не согреет большое безоглядное чувство?!

Что бы она делала без моря в самые горькие, тоскливые дни? Все, кроме моря, казалось тогда чужим и бездушным. До самой весны сомневалась: правильно ли поступила? Ну, уехала, а кому и что доказала? Маме — огорчение. Кавалер ее — мама сообщила — через месяц женился. Квартира у него в самом центре… А Женя? Боль и обида все равно при ней. От себя ведь нигде не скроешься.

Она и весну заметила не сразу, хотя всегда радовалась ее приходу. Пропустила то время, когда зажурчали в ложбинках и распадках ручьи. Скромные подснежники неразличимы были среди кустов. Но однажды теплым солнечным утром вышла Женя на берег, оглядела привычную уже ширь бухты, скалы над водой — в едва сдержала возглас удивления: склоны сопок, как в сказке, были сиренево-розовые. Зацвел рододендрон!

Бросилась в лес, затянутый прозрачной зеленой дымкой. Он звенел весь от неистового ликования птиц. На полянах — веселая пестрота: распустились анемоны, хохлатки, гусиный лук. Восторженно слушала Женя звуки весны, сердцем впитывая весеннюю свежесть и красоту, испытывая удивительную обновленность.

Это ощущение радости и новизны так и осталось в ней, хотя вскоре опять наползли тучи, посыпалась с хмурого неба нудная морось. Но она знала, что это временно, что солнце опять засияет ликующе и горячо. И все реже вспоминала о прошлом, о своем разочаровании. А с той поры как возглавила бригаду, минувшие переживания потускнели, отодвинулись. Забот появилось много. Женя даже подумывала: не слишком ли резко обошлась с мамой и братом? По-хорошему можно было проститься.

Успехи и неудачи бригады, участка, всей стройки волновали и занимали ее теперь. Она нужна была своим шумливым девчатам. Даже смеяться стала часто. Прораб заметил это, сказал, что у нее потеплели глаза. Единственно, чего боялась она, — еще раз обмануться. Кто их знает, этих мужчин, — может, и правда не понимают они любовь, да и не нужна она им?! Лишь бы обзавестись квартирой, домовитой хозяйкой да жить в свое удовольствие… Нет, не все такие, на стройке она видела семьи, которые хоть и живут в трудных условиях, во и взаимное уважение у них, и любовь. Повезло людям: встретились, нашлись в этом большом и подвижном мире. Но много ли таких?

Разочароваться один раз — тяжело. Разочароваться дважды — можно вообще потерять веру. Инстинктивно опасаясь этого, Женя критически, даже слишком критически, оценивала всех, кто пытался завязать с ней знакомство. Наверно, среди них были вполне достойные люди, но ни один не пробудил в ней интереса. Светловолосый прапорщик оказался первым. Внешне он обычен, ничего особенного, однако Женя сразу угадала в нем такое, что она не могла бы объяснить посторонним, а для себя определила одним емким слоном — надежность.

Она увидела Сысоева издалека, он поднимало по просеке и еще не заметил ее среди кустов. С острым любопытством, возникшим вдруг в ней, разглядывала этого человека, который уже как-то коснулся ее судьбы и, может быть, надолго останется в ее жизни…

Опять отметила она полное отсутствие в нем чего-нибудь нарочитого, показного. Китель мешковат чуть-чуть, мог бы к портному обратиться. Брюки отутюжены старательно, умелой рукой. Но женщина ли?.. Нет, они сама гладят па службе. Даже специальные комнаты для этого есть в казармах… Фуражка у него по всем правилам: не сдвинута на затылок, не набекрень. А ведь жарко, в гору поднимался. Привык, значит, следить за собой. Но вот походка не очень красивая: шагает широко, крупно, а руками почти не машет, словно скованы руки… Сказать ему, что ли? Женя усмехнулась: придираюсь, выискиваю? А зачем? Чего уж в прятки играть и с ним, и с собой? Явилась на свидание — выходи.

Она поднялась с колоды, и Сысоев, заметив ее, ускорил шаг. Остановился рядом, раскрасневшийся, с мелкими капельками пота на лбу. Жене приятно было — к ней спешил. И эта улыбка, и сияющие, немного смущенные глаза — все для нее и из-за нее.

Олег протянул букетик цветов, таких редких по осеннему времени. Она хотела спросить, где достал их, и осеклась на полуслове, сообразив: вот почему рукой-то не размахивал, цветы эти слабенькие берег… Женя невольно качнулась к Олегу, на секунду прижалась щекой к его плечу.

— Это так хорошо! — сказала она. — Спасибо!

— Пожалуйста! — ответил Олег, обрадованный неожиданным порывом девушки и несколько удивленный тем, что маленький букетик (правда, найти ого удалось с трудом) вызвал такие эмоции.

А раскраснелся Олег не столько от быстрой ходьбы, сколько от волнения. Для него, без труда шагавшего среди ночи по двадцать-тридцать километров с пограничным нарядом, пустяковой была эта сопочка с флагштоком и якорем на вершине. Волновался он так потому, что впервые в жизни, пожалуй, ощутил, где у него сердце. Заколотилось вдруг часто-часто. Судьба ого, что ли, решалась сегодня? Чего только не передумал Олег, Добираясь сюда из политотдела. Вдруг не придет Женя? А как держаться-то с ней наедине? Говорить о чем? Анекдоты рассказывать? Не силен он по этой части. Знал два-три, да и те, как назло, вылетели из головы.

Так получилось у Олега, что не имел он почти никакого опыта в обращении с девушками. В школе когда-то, еще в девятом классе, нравилась ему девочка-молдаванка, не весть как попавшая в их холодный северный город. Красные банты были всегда в иссиня-черных ее волосах. Жила она по соседству, с уроков иногда возвращались вместе. Она — болтушка, все время щебетала весело и быстро, он даже не улавливал половину. Вроде бы обалдевал от радости, особенно если она доверяла ему нести портфель. Потом ее семья исчезла столь же быстро и неожиданно, как и появилась. Отца девочки перебросили куда-то по службе. А Олег долго помнил чернявую девочку с бантами…

Когда служил срочную на заставе, на КПП, не было никакой возможности знакомиться, ходить на свидания. Некоторые шустрые ребята умудрялись, правда, заводить подружек, но большинство только переписывалось со своими землячками. А Олегу и писать некому было.

В школе прапорщиков жилось свободней, часто можно было ходить в город. Приятели познакомили Сысоева с одной ткачихой. Полная такая, улыбчивая, безобидная. Года на три старше Сысоева, замужем побывала, но выглядела очень даже молодо и подвижна была, как девчонка. Все ее на танцы тянуло. Но и за столом посидеть тоже любила, чтобы конфеты разные в вазе и торт красовался. С ней Сысоев чаевничать научился.

Ткачиха не скрывала, что Олег нравится ей, намекала полушутя насчет загса. И Сысоев привык заглядывать в уютную комнату. Особенно зимой, когда мороз гнал с улицы. Ни о чем серьезном он не задумывался. А она, когда приблизился выпуск, поставила вдруг вопрос ребром: что же ты, друг ситный, время напрасно тянешь? Не маленькая, чай, кое-чего отведала. Не хочешь расписываться — давай так поживем. Может, притремся.

Олег не знал, что и ответить. Обижать ее не хотел, а уж обманывать тем более. Сказал ей: «Хорошая ты, да, видно, не для меня». «А для кого? Для кого?» — истошно вырвалось у нее. «Не знаю, сама посмотри». — «Видеть я никого не хочу, кроме тебя!» Упала на диван и заплакала. Олег посидел рядом, без особого участия догладил ее горячие вздрагивающие плечи и ушел…

Вот такая была с ним история: если и любовная, то лишь с одной стороны. Для него ткачиха так и осталась хорошей знакомой, гостеприимной хозяйкой. А сейчас рядом с ним девушка, которая притягивала его, смущала красотой и серьезностью. Даже заговорила-то она не о пустяках, не о чем-то отвлеченном, а о своем деле, о стройке. Мастер у них очень тяжел на подъем. Пока давишь на него — шевелится. Ослабло давление — хоть трава не расти. Потормошили его — вот и потрудились сегодня удачно. И на завтра материал есть, рабочие места определены.

А дальше опять никакой ясности. Тем более холода на носу, а в холодную погоду одно мучение, залихорадит всю стройку. Нужен кипяток, чтобы по утрам двигатели отогревать. А где его возьмешь? Две зимы управление механизации возило горячую воду из старого порта. Дорога плохая, машина-водовозка запаздывала, поэтому техника простаивала, все страдали. К тому же вода на морозе быстро остывала, привозили теплую, такой не очень-то разогреешь. В общем, влетала вода в копеечку. На вес золота, можно сказать. Сколько толковали об этом, сколько нареканий от водителей, от мотористов, от строителей, а ответ один — в новом порту воду греть пока негде…