Владимир Ушаков – Двойное пике. Исповедь человека, который учился ходить дважды (страница 7)

Лежа на шконке и глядя в провисшую панцирную сетку верхнего яруса, я вдруг отчетливо, до холодного пота понял: если я останусь здесь, в этом болоте, я не доживу до звонка. Я просто сгнию заживо. Мои мышцы атрофируются настолько, что однажды я просто не смогу встать, чтобы сходить в туалет. Я превращусь в овощ, в кусок мяса, который будут брезгливо обходить стороной.

Мне стало страшно. Животный страх погнал меня вперед. Нужно было движение. Любое, даже через боль.

Я дрожащей рукой написал заявление на промзону.

Решение казалось безумным – куда мне, калеке, на производство, где пашут здоровые мужики? Но логика была простой: на работе время полетит быстрее, а тело, может быть, вспомнит, что оно живое.

Бюрократическая машина сработала быстро. Через месяц меня перевели в пятый, рабочий отряд. Он находился в одной локалке с восьмым отрядом, где сидел Саня Веселый. Это было огромным плюсом. Видеть родное лицо, перекинуться парой фраз на перекуре – это стоило многого. Саня не давал мне раскиснуть, шутил, и я снова чувствовал себя частью социума, а не одиноким изгоем.

Промзона встретила меня ледяным дыханием реальности.

Семь утра. Зима здесь суровая, беспощадная. Темнота такая, хоть ножом режь, только тусклые фонари выхватывают из мглы колючую проволоку. Мороз под тридцать. Воздух звенит.

Построение колонн на плацу напоминало сгон скота. Сотни черных бушлатов, клубы пара изо ртов.

– Сорок шестая бригада, строиться! Быстрее, бля!

Зимой плац превращался в каток. Снег, утоптанный тысячами ног, становился зеркалом. Для здорового зека это просто скользко. Для меня это была смертельная полоса препятствий. Каждый шаг – риск. Я семенил в строю, вцепившись взглядом в спину впереди идущего, молясь только об одном: не упасть. Упасть – значит сбить строй, задержать колонну, навлечь на себя гнев замерзшей толпы. Я чувствовал себя загнанным животным, которого гонят на убой. Каждое утро начиналось с панического страха перед этим ледяным маршем.

Меня распределили на деревообработку.

Ангар был огромным и продуваемым всеми ветрами. Ворота распахнуты настежь. Внутри гулял сквозняк, температура ничем не отличалась от уличной, разве что снег не падал на голову.

Пилорама не просто выла – она визжала, как раненый зверь. Этот звук въедался в мозг, преследовал меня даже во сне. Воздух был густым от древесной пыли – она забивалась в нос, в уши, скрипела на зубах.

Моя задача: стоять на «хвосте» пилорамы и принимать доски.

– Принимай! – орал напарник сквозь визг циркулярной пилы.

Огромное бревно распадалось на части. Я должен был хватать сырую, тяжелую, обледенелую доску на лету. Она весила, как мне казалось, тонну. Занозы впивались в ладони даже через грубые рукавицы.

Такой тяжелой работы в моей жизни еще не было. Никогда. Руки, отвыкшие от труда, дрожали, пальцы не сгибались от холода. Спина горела огнем уже через час. Ноги подкашивались, разъезжались на опилках. Казалось, я превратился в шестеренку, у которой сточились зубья, но механизм продолжает вращаться, перемалывая меня. Справиться не получалось. Доски падали, я не успевал их убирать.

На меня орали:

– Шевелись, инвалид! Завалишь план!

Я стискивал зубы до скрипа и тащил. К концу смены я выползал из ангара, не чувствуя тела. Я был пуст.

Так я продержался месяц. Это был месяц ада, но я выдержал.

Пришла первая зарплата. Я не держал эти деньги в руках – они ушли на счет ларька, – но я ощущал их цену каждой клеткой. Эти жалкие четыреста рублей, заработанные потом и кровью, были для меня дороже золота. Я пошел в магазин.

На что хватило моей месячной зарплаты? Блок сигарет, килограмм сахара, пачка чая и кулек самых простых карамелек. Всё. Это была цена моего здоровья. Но когда я заварил этот чай с сахаром…

Слюнные железы свело сладким спазмом, по телу разлилась горячая волна. В этот момент дешевая карамелька казалась вкуснее любого десерта из прошлой жизни. Сладость взрывалась на языке, возвращая мне вкус к жизни.

А потом случилось то, чего я подсознательно ждал и боялся. Ресурс организма исчерпался. Я просто оступился на скользком полу ангара. Раздался сухой хруст. Резкая вспышка боли пронзила ногу, и я понял: всё.

Я перестал ходить вообще.

На промке балласт не нужен. Здесь нет места жалости, здесь есть план. Меня списали мгновенно.

– В четвертый барак. Нерабочий.

Я снова оказался за бортом, чувствуя себя использованным и выброшенным материалом.

В четвертом отряде я немного отлежался. Острая боль ушла, я снова мог ковылять, опираясь на стены, но полноценной ходьбой это назвать было нельзя. Я лечил ногу и боролся с депрессией. К этому времени случилось маленькое чудо – видимо, стресс перезапустил обмен веществ, и у меня прошло обострение псориаза. Кожа очистилась. Внешне я стал похож на человека, но внутри я все еще был развалиной.

О промке я больше не думал. Страх перед той адской усталостью был слишком велик. Я тупо сидел в бараке, погружаясь в болото безделья.

Вытащил меня случай.

Ко мне подошел старший дневальный.

– Слышь, Ушаков, – сказал он, оценивающе глядя на меня. – Работа есть. Не на промке, здесь, в жилой зоне. Надо мостовую колотить на КСП. Пойдешь?

КСП – контрольно-следовая полоса. Периметр зоны. Место, где ходят патрули с собаками. С точки зрения «блатных» – это «западло», «красная» работа. На такое порядочный арестант не подпишется.

Я посмотрел на свои руки, вспомнил ощущение беспомощности, когда не мог встать с кровати, и ответил:

– Пойду.

Мне было плевать на эти порядки. Мне было все равно, что скажут люди с понятиями. Я до сих пор считаю: главная порядочность – не делать гадских поступков. А колотить доски, чтобы не сойти с ума и восстановить здоровье – в этом нет греха.

Со мной пошли еще четверо. У каждого была своя причина.

Здесь я столкнулся с другой проблемой. Работа оказалась не легче. Нужно было разносить огромные доски по периметру.

Первый месяц я просто умирал. Каждый вечер я падал на шконку с одной мыслью: «Завтра не встану. Откажусь». Все тело болело так, будто меня били палками. Но утром я вставал. Злость на свою немощь гнала меня вперед. Я твердо решил: я буду здесь до конца. Я не сдамся во второй раз.

И через месяц-два произошло то, ради чего стоило терпеть эту боль.

Я шел с очередной доской, тяжело дыша, и вдруг поймал себя на странном ощущении. Земля под ногами стала твердой.

Мои ноги оживали.

Я почувствовал землю. Я смог наступить полной ступней, перенести вес тела на пятку. Но это не было автоматическим процессом.

Чтобы сделать правильный шаг, мне нужно было о нем думать.

Я посылал мысленный приказ: «Поднять правую ногу. Вынести вперед. Опустить на пятку. Перенести вес».

Я учился управлять своим телом вручную.

Днем я работал, а ночью учился ходить заново. Когда отряд засыпал, я выходил в коридор – «проходку». Тишина, храп сотни мужиков и только тусклый дежурный свет.

Я ставил ноги по швам плитки.

Шаг. Удержать равновесие. Шаг.

Меня шатало, я хватался за стены. Иногда колени подгибались, и я сползал вниз, кусая губы, чтобы не застонать от боли в спазмированных мышцах.

– Ты чего бродишь, Ушаков? – сонно бурчал дневальный.

– В туалет, – врал я.

На самом деле я шел к себе. К тому себе, который умел бегать.

Я стоял в коридоре и посылал сигнал в ногу. Тишина. Как радист, который пытается пробиться сквозь помехи в эфире. Мышцы дергались. Связь пробивалась сквозь шум.

Это открытие вдохновило меня невероятно. Я понял, что я не безнадежен. Я могу пробить этот засор усилием воли.

Эйфория закончилась с приходом зимы.

Нас оставили на том же КСП, но теперь началась работа со снегом.

В один из таких дней я стоял по пояс в сугробе, сжимая черенок лопаты так, что сводило пальцы. Снег налип на лопату тяжелым, мокрым комом. Руки дрожали. Из груди вырвался хрип, похожий на рычание. Я проклинал этот ветер, эту зону, эту лопату.

И вдруг, в этой ледяной яме, меня накрыло. Вспышка памяти, яркая, как удар током. Легкие деньги в кармане и пакетик с белым порошком.

Я смотрел на сугроб и видел тот же порошок. Только теперь его были тонны. Мой «кайф» материализовался, превратился в этот бесконечный, холодный, ненавистный снег, который я должен был грести, пока не сдохну. Это была расплата. Я платил тонной снега за каждый грамм удовольствия. Я платил своим здоровьем, своей свободой, своим унижением в этом сугробе.

Я не справился. Изможденная плоть победила дух. Я понял, что если останусь здесь еще на день, мое сердце просто разорвется.

Я ушел с работы. Написал заявление о переводе.

Меня перекинули в кочегарку в столовой. Я боялся потерять тот прогресс, которого добился. Я помогал хозбанде, чистил снег, ремонтировал настилы. Я делал все, чтобы чувствовать себя живым.