Владимир Ушаков – Двойное пике. Исповедь человека, который учился ходить дважды (страница 9)

Я не хотел, чтобы они меня видели таким.

Я подошел к зеркалу в умывальнике. Оттуда на меня смотрел призрак. Я весил примерно 50 килограмм при росте 172. Кожа да кости, обтянутые бледным, почти прозрачным пергаментом. Впалые щеки, пустые, глубоко запавшие глаза, в которых застыла вечная настороженность. К тому же, на фоне стресса и плохой воды, у меня началось жуткое обострение псориаза. Я безуспешно пытался лечить это местными мазями, но они не помогали.

Я выглядел как живой труп. Я не хотел быть таким перед ними. Я хотел остаться в их памяти тем сильным, уверенным парнем, которого они знали до всего этого кошмара. Я хотел, чтобы они гордились мной, а не жалели убогого калеку.

Но выбора не было. Я собрал вещи, руки тряслись так, что я не мог попасть в рукава – тремор был сильнее обычного.

Путь до комнат длительных свиданий я помню смутно. Но когда я переступил порог, в нос ударил Запах. Не тюремной хлорки, не кислой капусты, не сырости и табака. Это был запах жареной курицы, женских духов, хорошего шампуня, свежей выпечки… Запах Дома. От этого контраста закружилась голова, к горлу подкатил ком.

Мама стояла посреди комнаты, рядом застыла Галя. Мать обернулась на звук двери. Она взглянула на мою впалую грудь, на неестественную позу, на пятна псориаза на руках и закрыла рот рукой, чтобы не закричать.. Из глаз у нее брызнули слезы – мгновенно, ручьем.

Она бросилась ко мне, плакала навзрыд, прижимая меня к себе, но осторожно, боясь сломать, будто я был сделан из хрусталя.

– Господи, сынок… Что же с тобой… – шептала она, гладя меня по коротко стриженой голове.

В этот момент мое сердце разрывалось на части. Они ведь не знали всей правды. По телефону я врал, что у меня все хорошо. Я не писал про то, как заново учился ходить, держась за стенку. Я писал, что «приболел», что «все нормально». Я берег их нервы. И теперь вся правда стояла перед ними – худая, больная, в застиранной тюремной робе. Моя ложь во спасение рухнула.

Мы сели за стол. Белая скатерть, нормальная посуда. Домашние котлеты, борщ, салаты, пироги… Я ел и чувствовал вкус забытой жизни, вкус свободы. Каждый кусок казался деликатесом. Я не рассказывал про мое состояние, про унижения, про холод. Им и так хватило моего внешнего вида.

Моя сестра, Галя, в отличие от мамы, не плакала. Она смотрела на меня внимательно, жестко, сканирующим взглядом. Она видела пятна псориаза, видела, как я непроизвольно чешусь.

– Почему тебя не лечат? – спросила она. Голос был спокойным, но в нем звенела сталь.

– Не берут, – махнул я рукой, стараясь перевести тему. – Я уже два месяца пишу заявления на больничку. Отказы приходят. Говорят, мест нет, лимиты исчерпаны или показаний недостаточно. Фельдшер дает мазь и отправляет работать. Это система, тут ничего не сделаешь.

Сестра ничего не ответила, только сжала губы в тонкую линию и задумчиво посмотрела в окно.

На следующий день она исчезла. Просто оделась и вышла из комнаты. Вернулась она только через пару часов.

– Я была в штабе, – сказала она просто, наливая себе чай.

– Где? – я чуть не поперхнулся.

– У «хозяина» лагеря. У начальника колонии.

– Зачем?! – у меня похолодело внутри. Ходить к начальнику – это риск. Могли и свидание прервать, и мне потом жизнь испортить.

– Поговорила. Объяснила ситуацию. Сказала, что если они тебя не вылечат, я напишу в прокуратуру, в управление, до Москвы дойду.

Я смотрел на нее и не верил. Попасть к начальнику на прием вот так, с наскока, гражданскому человеку, да еще и заставить его слушать… Это казалось фантастикой.

Но это сработало. В ее глазах была такая решимость, что, видимо, даже полковник в погонах решил не связываться.

Свидание пролетело как один миг. Три дня счастья и боли.

На следующий день после того, как за родными закрылась тяжелая металлическая дверь КПП, и я вернулся в серую реальность зоны, ко мне подошел начальник отряда. Вид у него был озадаченный.

– Ушаков, собирайся. Тебя зарядили на этап.

– Куда? – насторожился я. Обычно внезапные этапы не сулят ничего хорошего. Может, решили наказать за активность сестры?

– На больничку. В Архангельск. Этап послезавтра утром.

Я стоял и не мог поверить ушам. То, чего я добивался два месяца, обивая пороги санчасти, унижаясь и строча бесполезные бумажки, решилось за один разговор сестры с хозяином зоны.

Система, эта бездушная машина по перемалыванию судеб, оказывается, умеет быть сговорчивой и даже вежливой. Но только если с ней говорит не бесправный зек в робе с биркой, а решительная женщина с воли, готовая грызть глотки за своего брата.

Я возвращался в барак собирать вещи. В кармане, у самого сердца, лежали фотографии, а впереди маячила реальная надежда подлечиться перед выходом. До звонка оставалось совсем немного, и теперь, чувствуя за спиной такую поддержку, я точно знал – я дойду.

Глава 9. Баландер по собственному желанию

Прибытие в областную больницу ФСИН запомнилось резкой сменой декораций. Словно кто-то переключил канал с черно-белой военной хроники на цветное кино. Здесь пахло не подвальной сыростью, не въевшимся в стены страхом, а резкой, стерильной хлоркой и лекарствами. Этот запах бил в нос, но он не пугал. Наоборот, он обещал перемены.

Но первым, что по-настоящему перевернуло сознание в палате нашего отделения, были шконки. Они стояли в один ярус.

В первое утро я проснулся рывком, по въевшейся привычке вжимая голову в плечи. Ждал, что сейчас упрусь лбом в провисшую панцирную сетку соседа сверху, увижу перед носом чьи-то грязные носки или услышу над ухом храп. Я открыл глаза – и замер.

Надо мной была пустота. Высокий, ослепительно белый потолок. Никакой давящей тяжести, никакого железа над лицом. От этого количества «лишнего воздуха» у меня натурально закружилась голова. Было чувство, будто я проснулся в чистом поле. Этот комфорт оглушал. Я провел рукой по простыне – жесткой, казенной, но чистой – и понял, насколько глубоко в меня въелась тюремная теснота: мне было физически непривычно дышать полной грудью.

С ногами к тому моменту стало уже полегче, волочить ноги по земле, как парализованному, уже не приходилось. Мышцы вспоминали, как нужно работать. А вот кожа была в ужасном состоянии, и врачи взялись за неё всерьез.

Мази, уколы, капельницы – лечение шло полным ходом. Меня мазали чем-то жирным, пахнущим дегтем. Псориаз, превративший тело в сплошную корку, начал отступать. Это было почти физическое наслаждение – чувствовать, как уходит бесконечный, сводящий с ума зуд. Я наконец-то мог спать спокойно, не продирая себя во сне до крови.

Постепенно я начал набирать вес. Тюремная баланда здесь была сытнее, да и организм жадно впитывал калории. Однажды, проходя по коридору, я мельком глянул в висящее на стене зеркало и споткнулся. Я остановился и уставился на отражение. Кто этот парень с щеками? Секундная заминка, полное неузнавание. Исчезла та смертельная, восковая бледность, скулы больше не обтягивала пергаментная кожа. Я смотрел на себя как на незнакомца. Это был я, но какой-то забытый, из прошлой жизни.

Хотя ходил я уже более-менее уверенно, с координацией движений все еще была беда. Меня не шатало постоянно, но вестибулярный аппарат работал со сбоями, словно сломанный гироскоп. Самым опасным маневром был поворот назад. Стоило резко обернуться – и мир опрокидывался. Горизонт заваливался набок, и я мог запросто рухнуть.

Речь тоже восстанавливалась, но странно. Язык снова стал послушным, но проблема переехала в голову: мысли летели быстрее слов.

Помню, как на обходе врач спросил:

– Ну, Владимир, как самочувствие?

Я хотел ответить развернуто: рассказать, что все хорошо, что сон стал глубже. В голове фраза сложилась идеально. А изо рта вылетело какое-то нелепое мычание:

– Норм… сон… еда… хорошо.

Я злился на свой язык, который стал вдруг толстым и неповоротливым. Я чувствовал себя идиотом, запертым в собственной голове, пока врач терпеливо ждал, когда я выпутаюсь из лабиринта слов.

Два месяца лечения пролетели быстро. Подошел срок выписки, но я понимал: возвращаться в отряд сейчас – значит растерять весь прогресс. Там снова будет стресс. Я еще не окреп. И тут подвернулась возможность.

Зек, который работал баландером – носил еду в наш корпус, – уходил по звонку. Вакансия освобождалась.

Я решил действовать. Врачи и администрация посмотрели на мою динамику – хожу сам, руки работают – и дали добро оставить меня в хозотряде.

Работа стала моим личным вызовом. Три раза в день я ходил в столовую, забирал еду и нес её в корпус через улицу. И это была не просто прогулка. Это была смертельно опасная акробатика.

Бачки были тяжелые, алюминиевые. Внутри плескался кипяток – суп или чай. На улице – зима, под ногами лед, припорошенный снегом. А меня штормит на поворотах.

Я выработал особую «походку пингвина». Ноги не поднимал, а шаркал, вцепившись в ручки бачка так, что белели костяшки. Взгляд – только вперед, в одну точку. Повернешь голову – упадешь.

Цена ошибки была страшной. Если я упаду, оставлю пятьдесят больных мужиков голодными.

Один раз это почти случилось. Я наступил на раскатанный ледок, и нога поехала. Мир мгновенно накренился. Тяжелый бачок с супом рванул меня в сторону, крышка звякнула, и горячая жирная жижа плеснула мне на запястье, обжигая кожу. Сердце пропустило удар. Я замер в нелепой позе, балансируя на грани падения, чувствуя, как кипяток стекает в рукавицу. Мышцы спины взвыли от напряжения, но я устоял. Выровнялся. Выдохнул сквозь зубы и пошаркал дальше.