Владимир Ушаков – Двойное пике. Исповедь человека, который учился ходить дважды (страница 6)
Потом – команда «На выход». Склад.
– Гражданку в мешки! Бегом!
Джинсы, свитер, куртка – всё полетело в черную пасть мешка. Я смотрел, как завязывают горловину, и понимал: там, внутри, осталась моя личность. Взамен швырнули робу. Ткань новая, хрустящая, но мертвая. Размеры – на глаз. На мне форма висела мешком, превращая в пугало. Грубая ткань наждаком прошлась по коже. В нос ударил казенный запах – смесь хлорки, сырости и безнадеги. Я провел рукой по черной робе. Всё. Теперь я – номер. Единица учета.
Нас повели стричься.
Тот самый звук. Теперь он громкий, рядом. Машинка в руках зэка-парикмахера не жужжала – она рычала.
– Следующий!
Я сел. Сжался в комок. Псориаз, разросшийся на нервной почве, покрыл всю голову толстой, непробиваемой коркой.
Зубья врезались в броню.
Гул машинки отдался в зубах. Череп вибрировал, как пустой котел. Казалось, лезвия скребут прямо по кости, снимая не волосы, а скальп. Сейчас брызнет кровь, зальет глаза. Терновый венец из собственной мертвой кожи. Я зажмурился до цветных кругов, вцепившись в подлокотники. Только бы не заорать.
Когда волосы упали на пол, череп обжег ледяной воздух. Я провел ладонью по голове. Гладкая. Твердая. Белая, словно на меня надели плотный костяной шлем.
Я сидел, вжав голову в плечи. Ждал насмешек. «Урод», «прокаженный» – слова уже звучали в мозгу. Но никто не смеялся. Окружающие смотрели с испуганным сочувствием. Я чувствовал себя инопланетянином. Выродком. Хотелось не просто вжать голову в плечи, а втянуть её внутрь туловища, исчезнуть. Стыд жег изнутри сильнее болезни.
Карантин. «Красная» зона. Здесь правили дневальные и режим.
Каждое утро – День сурка. Шесть ноль-ноль. Темнота. Мороз. Плац.
Из динамиков рвался хрип Высоцкого: «Вдох глубокий, руки шире…»
Три раза подряд. Каждое утро. Высоцкий рычал про бодрость духа.. Под этот жизнерадостный ритм я едва волочил ноги. Музыка подгоняла, а сердце пропускало удары. Холод кусал за лодыжки, превращал пальцы в ледышки. Мы махали руками, пытаясь согреться. Марионетки на невидимых нитках. Раз-два. Вдох-выдох. Сюрреализм.
Потом – снег.
Я взял лопату. Обычную деревянную лопату, каких я перекидал сотни за свою жизнь. Но когда я зачерпнул снег, казалось, кто-то свыше, какой-то невидимый тумблер, просто отключил мою силу. Лопата весила вдвое, втрое больше обычного. Я пытался сделать замах, чтобы отбросить снег к сугробу, но он падал рядом с моими ногами.
Я ковырялся в сугробе, как дряхлый старик. Пот тек по спине ледяной струйкой. В глазах темнело. Активисты с повязками смотрели молча. Ждал крика, обвинения в «отрицалове», изолятора. Но меня не трогали. Видимо, мой вид – белый шлем, трясущиеся руки, землистое лицо – говорил сам за себя. Кожа на голове стягивалась от мороза, шлем давил на мозг. Казалось, череп сейчас треснет и осколки посыплются в снег.
Я закрылся окончательно. Тот человек, которым я был на воле – общительный, активный – исчез. Осталась оболочка. Я превратился в улитку, которая втянулась в раковину от страха и боли. Атмосфера вокруг давила – замкнутость, ожидание неизвестного и животный страх.
Но долго прятаться в этой скорлупе не получилось – тело просто не оставило мне выбора. Боль стала невыносимой. Я пошел в санчасть, как на эшафот. Готовился услышать: «Пшел вон, симулянт».
Дверь открылась.
Стерильная белизна резала привыкшие к серости глаза. За столом сидела не тюремная тетка, а совсем молодая девчонка. Белый халат на ней сиял, как инородное тело в этом сером аду. От нее пахло не хлоркой и потом, а духами и жизнью. Этот запах опьянял сильнее спирта.
Я стянул шапку. Обнажил свой «шлем».
Она смотрела спокойно. Внимательно. Без брезгливости.
– Запустили, – тихо сказала она. Голос мягкий, теплый.
Быстро черкнула в карте.
– Выпишу мазь. Салициловую. И уколы. Надо снимать воспаление, иначе кожа лопнет.
Я кивнул, боясь разжать зубы. Мазь? Уколы? Здесь? Мне?
Вышел из кабинета оглушенный. Не диагнозом. Отношением. Пять минут я не зэк, не кусок мяса. Я – человек. Я нёс это ощущение бережно, как хрустальную вазу, боясь расплескать по дороге в барак.
Две недели карантина. Две недели под Высоцкого с неподъемной лопатой.
Потом – распределение.
– Веселов! Восьмой отряд! – Саня Веселый подмигнул мне. Он рвался на промзону, чтобы убить время работой.
– …Шестой отряд!
Нас с Пашей – в шестой. Лучше? Хуже? Не знал. Просто шел, волоча чужие ноги.
Шестой отряд. Пока это просто цифра.
Ноги скользили по льду. Впереди – неизвестность. И страх. Липкий, холодный. Его не вылечить никакими уколами. Я еще не знал, что «Шестерка» – это не просто барак. Это место, где карантин покажется мне курортом.
Глава 7. Цена движения
Шестой отряд встретил меня не звуком, а запахом. Он ударил в нос, как только я открыл дверь барака. Это была густая, почти осязаемая стена спертого воздуха, в которой смешались ароматы сырой штукатурки, хлорки и тяжелый, кислый дух сотни мужских тел, годами живущих в этом замкнутом пространстве.
Барак представлял собой типичное общежитие: двухэтажное деревянное здание. На первом этаже располагались мы – шестой отряд, на втором – девятый. Когда я впервые вошел в спальное помещение – «секцию», – стены словно сдвинулись на меня. Ряды двухъярусных железных кроватей – шконок – тянулись, казалось, бесконечно.
Жизнь здесь напоминала переполненный плацкартный вагон, который никуда не едет и никогда не приедет. У каждого – своя полка, свой угол. Слева от меня обосновался старый рецидивист, бубнивший по вечерам одну и ту же историю про «лихие девяностые». Справа – молодой парень, часами строчивший письма, которые он, кажется, никогда не отправлял. Мы жили в вынужденном симбиозе. Чай стал моей валютой и ритуалом. Вечерами, когда суета стихала, мы собирались у тумбочки. В эти моменты иерархия стиралась. Мы пускали кружку крепкого «купца» по кругу, согревая ладони, и я чувствовал, как в этой тесноте чужое дыхание становится фоном моего собственного существования.
Я шел вдоль шконок, волоча свои непослушные, ватные ноги, хватаясь за железные спинки кроватей, чтобы не упасть. Взгляд сам собой вчитывался в прикроватные бирки. Это чтение было страшнее любого приговора. На маленьких бумажках, аккуратно вставленных в пластиковые кармашки, была написана вся жизнь человека.
«Начало: 2008. Конец: 2023».
«Начало: 2010. Конец: 2032».
«Начало: 2005. Конец: 2025».
Волосы на затылке зашевелились. Мои пять лет на фоне этих цифр казались жалкой насмешкой, но от этого было не легче. Для меня эти даты выглядели как научная фантастика, как что-то запредельное. Но для людей, которые спали на этих кроватях, это была реальность. Двадцать пять лет. Четверть века в неволе. Я смотрел на эти цифры, и меня укачивало от ужаса: для меня это слово читалось как «НИКОГДА». Но чужой ад не делал мой собственным раем.
На меня смотрели. Сотня пар глаз провожала мою неуклюжую фигуру. Но в этих взглядах я не видел хищного интереса, с которым обычно встречают «первоходов». На меня смотрели как на сломанную мебель, как на ошибку системы. Блатные – «смотрящие» и их окружение – меня не трогали. Видимо, мой жалкий вид служил лучшим оберегом: псориаз, стянувший тело красной коркой, и шаркающие шаги паралитика. Они понимали: с этого инвалида взять нечего, его не «разведешь», не заставишь работать на себя. Мне и так было хреново, и это было написано у меня на лбу. Я стал для них прозрачным, частью интерьера, которую стараются не замечать, чтобы не портить себе настроение.
Единственной ниточкой, связывающей меня с миром родных, стал мой близкий, который сидел этажом выше, в девятом отряде. Своего телефона у меня тогда еще не было, сим-карты – тоже. Связь – только через него. Раз в неделю, преодолевая каждый шаг как подвиг, я поднимался к нему.
Он протягивал мне трубку прямо в секции, среди чужих глаз и ушей. Я вжимал телефон в ухо, словно хотел спрятаться в нем целиком, и отворачивался к стене, пытаясь создать иллюзию уединения.
– Алло, сынок?
Этот голос пробивал мою броню. Стены барака исчезали. Запаха хлорки больше не было. Был только дом.
– Мамуля, привет, все хорошо. Я поел. Я в тепле.
Ложь текла в трубку. Я стоял, опираясь на шаткую спинку чужой шконки, моя спина была мокрой от напряжения, но я знал: эти пять минут лжи дадут мне силы жить следующую неделю. Голос мамы был единственным, что удерживало меня от падения в бездну.
Эти разговоры заряжали меня, но потом тоска накатывала с новой силой. Так продолжалось до тех пор, пока я не наладил «дорогу» и не затянул в зону свою сим-карту, купив дешевую кнопочную «говорилку». Связь стала проще, но ощущение оторванности от дома никуда не делось.
В шестом отряде я пробыл два месяца. И это были месяцы медленного, тягучего умирания.
Мой организм, лишенный адреналина борьбы за выживание, решил, что жизнь закончилась. Он включил режим гибернации. Я спал сутками. Просыпался на проверку, шатался в строю, механически глотал баланду в столовой и снова проваливался в сон.
Мое тело начало меняться, и эти перемены пугали меня до дрожи. Из-за отсутствия движения я стремительно набирал вес. Но это были не мышцы, а рыхлый, нездоровый, водянистый жир. Ноги, и без того слабые, стали отказывать окончательно. Координация рассыпалась. Мозг посылал сигнал, но тело отвечало тишиной. Связи нет. Абонент недоступен. Я не мог пройти по прямой линии – меня заносило, как пьяного, я сбивал плечами косяки, спотыкался на ровном месте. Ноги стали ватными. Чужими. Не моими. Шаг. Провал. Стена. Дышать. Главное – дышать.