Владимир Ушаков – Двойное пике. Исповедь человека, который учился ходить дважды (страница 13)

Они играют. Значит, живые. Значит, не овощи под капельницами. Это дало надежду.

На крыльцо вышел парень. Максим. Еще один консультант. Взгляд спокойный, сканирующий. Так смотрят рентгенологи на снимок с опухолью: без жалости, но с пониманием диагноза.

– Проходи.

Кабинет. Стол. Бумаги. Он заполнил какие-то документы.

– Телефон, – коротко сказал он.

Я пошарил в кармане и достал свой мобильник. Самый дешевый, кнопочная «балалайка». В лагере у меня и то был телефон лучше. А этот – символ моего падения, все, что осталось от имущества.

– Сюда.

Я положил его на стол. Максим убрал аппарат в сейф. Щелчок замка прозвучал как лязг тюремного засова. Связь оборвалась. Теперь я точно на подводной лодке. Вместе с телефоном в сейф легла моя последняя ниточка, связывающая с собутыльниками, с возможностью «решить вопрос». Я почувствовал себя голым. Внутри меня оборвалась струна. Рука дернулась перехватить трубку, но я сдержался. Когда дверца сейфа захлопнулась, наступила не просто тишина. Наступила глухота.

Я оказался в вакууме.

В первые дни это вызывало панику, сравнимую с клаустрофобией. Рука по привычке тянулась к карману проверить трубку, но натыкалась на пустоту. Никаких новостей, никаких звонков. Мозг, лишенный привычного информационного шума и химического допинга, начал метаться в черепной коробке, как загнанный зверь. Тишина звенела. Я слышал, как кровь шумит в ушах, требуя привычного яда. Мысли, которые я последний год глушил водкой, теперь лезли изо всех щелей – липкие, страшные, обвиняющие. Они шептали мне, что я ничтожество, что я сдохну здесь, что обо мне все забыли. Я физически ощущал, как эти мысли сжирают меня изнутри, не встречая сопротивления.

Казалось, мир снаружи исчез, растворился, и остались только этот лес, этот забор и этот дом.

– Телефон раз в неделю. Чтобы позвонить родным, – предупредил Максим, заметив мой растерянный взгляд.

Здесь, в «Доме», время текло по другим законам. Оно было расписано по минутам, плотно спрессовано в жесткий график, не оставляющий ни единой щели для жалости к себе.

Утро. Подъем.

Команда дежурного разрывала сон. Я сползал с кровати, чувствуя себя разобранным конструктором, детали которого перепутаны местами. Тело бунтовало. Суставы скрипели, мышцы ныли так, словно меня всю ночь били палками. Каждая клетка организма вопила: «Дай выпить! Дай забыться!». Но вместо этого была улица. Холодный воздух обжигал легкие, привыкшие к табачному дыму и перегару.

Каждое утро начиналось с зарядки, и это было моим личным позором.

Мозг давал команду: «Прыжок», «Мах ногой», «Наклон». А тело… тело жило своей жизнью. Координация была убита напрочь. Меня шатало, как на палубе корабля в шторм. Я пытался повторять за ведущим, но тело отказывалось слушать команды мозга. Стыд жег лицо сильнее, чем холодный утренний ветер. Я – взрослый мужик – не мог сделать элементарной утренней зарядки. Я чувствовал себя ржавым механизмом на выставке новых машин. Я видел, как легко двигаются другие ребята и меня душила злость. Злость на свою немощь, на то, во что я себя превратил.

После физической встряски и утреннего туалета. Завтрак. Молитва.

Этот ритуал был неизбежен, как восход солнца. Мы вставали перед каждым приемом пищи. Поначалу я просто механически бубнил слова, повторяя за старшими и чувствуя себя полным лицемером. Мысли метались где-то далеко: хотелось курить, хотелось жрать, хотелось сбежать отсюда. «Кому я молюсь? – думал я. – Тому, на кого плевал последние двадцать лет? Если Он и есть, то наверняка брезгливо морщится, глядя на меня». Я ждал удара молнии или хотя бы презрительного молчания небес.

К нам приезжал отец Александр.

Это был не тот священник, образ которого рисует воображение – строгий, недоступный, карающий. Нет. От него веяло каким-то теплым, домашним светом и абсолютной добротой. Он говорил с нами просто, без нравоучений. Он не смотрел на нас как на отбросы. В его глазах мы были просто больными детьми, которые заблудились в лесу.

Однажды после службы я подошел к нему с просьбой. Я был крещеным, но ходил без креста. У отца Александра запасных с собой не оказалось. Он внимательно посмотрел на меня, улыбнулся и, не говоря ни слова, снял с себя свой собственный деревянный крестик и протянул мне.

– Возьми, Владимир. Дерево живое, оно не обидит. Это тебе от меня.

Я надел его. Дерево легло на кожу тепло и мягко. Оно не обжигало, оно грело. Для меня это стало знаком. Именно там, в этой глуши, я познакомился с Богом поближе. Не с абстрактной силой, а с Тем, кто слышит. С тех пор я начал разговаривать с Ним каждый день. Своими словами, коряво, иногда со слезами, но искренне. Я просил не денег и не удачи. Я просил тишины в голове. Я просил дать мне сил прожить хотя бы один день, не ненавидя себя.

Быт «Дома» был простым и суровым. Послушания.

В этом слове было что-то монашеское, смиряющее гордыню. Моим первым заданием стало мытье полов в общем коридоре. Казалось бы, что может быть проще для взрослого мужика? Тряпка, ведро, швабра.

Но я не мог.

Любое послушание, даже самое примитивное, превращалось для меня в пытку. Тело отказывалось подчиняться, и я задыхался от бессилия и стыда. В прошлой жизни я считал, что такая работа унижает достоинство. «Не барское дело». А здесь, ползая на коленях с тряпкой, я вдруг понял: у меня не осталось никакого достоинства. Я пропил его вместе с совестью. И эта грязная вода в ведре была чище моей души. Я тер пол до белых костяшек, словно пытаясь отмыть свою биографию. Теперь я оказался абсолютно беспомощным перед элементарным физическим трудом. Даже простая уборка требовала от меня титанических усилий, напоминая, как низко я пал. Но с каждым вымытым метром коридора я чувствовал, что становлюсь чуть-чуть чище сам.

Но самым страшным было не послушание. Самым страшным была работа с головой.

Моим спонсором стал Сергей. Парень, который вызвался мне помогать на первой группе. Он не слушал мое нытье, он требовал фактов.

– Пиши дневник чувств, – говорил он. – Каждый вечер. Что чувствовал, какие эмоции испытывал. Не ври себе. Бумага все стерпит, а ты – нет.

Я брал ручку, и начинался ад.

Моя мелкая моторика была разрушена. Рука не слушалась, пальцы деревенели. Вместо букв на бумаге появлялись пляшущие, ломаные каракули, похожие на азбуку Морзе пьяного радиста. Я смотрел на эти строки и понимал: я сам не смогу это прочитать через час. Но хуже было другое. Я не знал слов. Как назвать то, что внутри? Страх? Боль? Пустота? Я знал только два состояния: «эйфория и «отходняк». А здесь требовали оттенки. Я смотрел на чистый лист, и он казался мне белой пустыней, в которой я заблудился. Я чувствовал себя немым, которого заставляют петь.

А вечером, на группе, нужно было зачитывать написанное вслух. Перед всеми.

Это был мой личный позор. Чтобы не мычать и не запинаться, разбирая свой же почерк, я шел на хитрость. Пока читали другие, я перечитывал свою писанину по десять раз, буквально заучивая текст наизусть. Когда очередь доходила до меня, я делал вид, что читаю, водя глазами по строкам, а сам проговаривал заученные фразы по памяти, боясь сбиться. Сердце колотилось так, что футболка прилипала к спине. Я ждал смеха. Ждал, что кто-то крикнет: «Смотрите, алкаш читать разучился!».

Но вокруг меня были люди. Двадцать человек. Наркоманы, алкоголики. Сначала я смотрел на них с опаской, ища подвох. Но постепенно они становились зеркалами. Я слушал их истории и видел в них свои страхи, свою боль, свое безумие. Но я видел и другое – их спокойствие. В их глазах не было той затравленности, с которой я приехал. Это давало надежду.

К концу первого месяца эйфория от новизны прошла. Начался «день сурка».

Каждое утро одно и то же. Зарядка, каша, молитва, группы, тетрадь. Стены синего дома начали давить. Рутина затягивала в болото скуки. Обострились чувства, «размороженные» трезвостью.

Пришла «Тяга».

Она явилась не как желание выпить. Нет, она была хитрее. Мозг начал нашептывать ласковым, убедительным голосом:

«Вова, ты здоров. Посмотри на себя, ты окреп. Ты отдохнул. Зачем тебе сидеть здесь еще два месяца? Дома дела, дети растут, работа ждет. Ты все понял, ты больше не будешь. Пора валить».

Это была самая сладкая ложь на свете. Ложь, которая обещала свободу, а вела обратно в клетку. Голос звучал так логично, так здраво, что я почти поверил. Я уже чувствовал вкус воображаемой свободы, который на самом деле был вкусом первой рюмки.

Я уже мысленно собирал сумку. Я строил планы разговора с руководством. Я был уверен в своей правоте.

Я подошел к консультанту, готовый выложить свои «железные» аргументы.

– Это не ты говоришь, – перебил он меня, даже не дослушав. – Это твоя болезнь. Тебя разводят на эмоции. Ты хочешь не свободы, ты хочешь употребить. Просто твой демон сменил тактику. Уйдешь сейчас – умрешь.

Эти слова ударили как пощечина. С меня словно сбили розовые очки. Я увидел, что стою на краю пропасти, готовый сделать шаг, думая, что там мост. Я остался. Сжав зубы, переламывая себя, я остался.

Единственной отдушиной стал тот самый футбол, звуки которого встретили меня в первый день.

Раз в неделю мы выходили на поле. Я, который всю юность провел с мячом, теперь выглядел как сломанная кукла. Ноги не слушались, меня заносило на поворотах, я падал, сбивал дыхание. Легкие горели огнем, выплевывая смолу многолетнего курения. Каждый рывок давался с боем, сердце готово было проломить ребра.