Владимир Торин – Няня из Чайноботтам (страница 5)

– Ну вот, испортил мой вывод. В общем, да: либо на Доббса напал кто-то бесшумный, либо все произошло не здесь. Не так уж и много мест, куда Доббс мог бы направиться. Пуговичный переулок довольно тесный. – Он вытянул руку. – Чтобы попасть в тот подъезд, ему нужно было бы пройти мимо торгаша, под землю он провалиться тоже не мог – здесь нет ни люков, ни решеток.

Хоппер завертел головой.

– И пожарных лестниц поблизости тоже не наблюдается, а значит, и на крышу он подняться не мог.

– Верно. Путь лишь один – туда. – Бэнкс кивнул в дальний конец переулка. – Меня сразу смутил этот шлем. Если все произошло не здесь, то отчего же он тогда был здесь найден?

Хоппер почесал подбородок и покачал головой. Это была загадка из загадок.

– Может, все же Доббса схватили здесь?

– Нет. И я не сразу понял. Слова торгаша навели меня на мысль. Погляди, переулок поднимается, а это значит, что…

– Шлем сюда принесло! – Хлопнул себя по колену Хоппер. – Был дождь, и шлем притащило потоком дождевой воды в канаве!

Бэнкс уже натурально разозлился:

– Это был мой вывод! Уже второй подряд испортил!

Хоппер был слишком взбудоражен, чтобы начинать ссору на пустом месте, и спросил:

– Что делаем?

– А что, ворованные выводы закончились?

– Бэнкс!

Скомкав свой газетный рожок, толстяк поднялся на ноги.

– Идем по канаве, ищем следы. Поглядим, куда она нас приведет…

…Грубберт Бэнкс пыхтел и постоянно утирал влажное лицо платком – пот на нем смешивался с не менее липким туманом.

Уклон Пуговичного переулка был совсем незначительным, но у толстого констебля даже такой подъем вызывал определенный набор эмоций от раздражения до полноценной злости.

Идущий рядом Хоппер, согнувшийся при этом пополам, не спускал взгляда с канавы и рассуждал о чем-то в своем духе – незначительном и неинтересном: что-то бубнил о том, что кровь попала на шлем Доббса задолго до того, как начался дождь, и успела засохнуть – иначе ее бы смыло…

Бэнкс уже и сам об этом подумал, и запоздалая догадливость напарника его раздражала. Он пытался размышлять о деле, но мыслями постоянно возвращался обратно на Полицейскую площадь.

«Треклятый нафталин Лоусон, – думал он. – Вот знает, чем можно поддеть…»

На самом деле Лоусон ничего такого не сказал – лишь вскользь упомянул отца Бэнкса, но этого хватило, чтобы отец вновь поселился в голове толстяка.

Пошел служить в полицию Бэнкс благодаря, или вернее, вопреки отцу.

Отец был констеблем. Бэнкс не знал, хорошим он был констеблем, или нет – для него он был пьяным констеблем. Отец целыми днями стаптывал подметки в обходах, а вечера проводил в «Колоколе и Шаре», заливаясь там «Синим Зайцем». Возвращался домой он поздней ночью, расталкивал спящего сына, и тогда начиналось ужасное.

Граммофон в их доме был сломан, но отец использовал в качестве граммофона Грубберта, заставляя сына петь для него – единственное, по его словам, на что Грубберт был способен. И пусть только Грубберт хоть раз сфальшивит или посмеет забыть слова – тогда в ход шла служебная отцовская дубинка. Сын стоял, зябко обнимая себя за плечи, в ночной рубашке перед стулом, на котором сидел отец, и под его пристальным взглядом выдавал очередной выученный за день романс. После чего отец сообщал Грубберту, что до матери ему далеко (она была певицей в кабаре «Тутти-Бланш»), выговаривал ему список нравоучений, традиционно завершая его напоминанием, что он, Грубберт, полнейшее разочарование, и засыпал прямо там, на стуле.

Грубберт ненавидел петь, ненавидел отца, ненавидел покойную мать, виня ее в отцовском пристрастии к пению, и ненавидел всех кругом.

Он и в детстве был толстым, соседские дети потешались над ним за это и за пение – обзывали его Певчей Плюшкой. Грубберт копил в себе злобу, обещая однажды отомстить им всем. Как-то он сказал отцу, что, когда вырастет, станет констеблем, и уж тогда все попляшут, за что отец тут же поднял его на смех. «Даже думать забудь о полиции, – сказал он. – Еще не хватало, чтобы ты меня опозорил. Из тебя ни за что не выйдет констебля – ты же тюфяк и рохля, взгляни на себя!»

Но Грубберт ждал этих слов и воспринял их как вызов. «Я стану констеблем, папа, и докажу тебе, что ты такой же дурак, как и все остальные», – думал он.

Когда Грубберту было шестнадцать, отец умер: набравшись по уши «Синего Зайца», он встал на путях и попытался приказывать трамваю проявить почтение и свернуть. Трамвай почтения не проявил. Прямо с похорон Грубберт отправился в Дом-с-синей-крышей и вступил в ряды городских констеблей.

Служба особо не ладилась, и порой ему казалось, что отец был прав. Утешало лишь то, что он наконец смог в отместку за унижения в детстве третировать и унижать прочих. А потом ему это приелось, осталось лишь потаенное: «Я ни на что не способен, я полнейшая никчемность». Ноющей зубной болью где-то в основании головы постоянно свербела мечта прийти на могилу отца и поставить его на место – Бэнкс во что бы то ни стало должен был получить нашивки старшего констебля и тем самым сделать то, чего отцу так и не удалось. Но, к его огорчению и злости, началась вокзальная скука, а на вокзале, среди занудных чемоданников, особо себя не проявишь. И тут в какой-то момент некий поезд сам привез прямо ему в руки шанс заполучить повышение. В итоге с Черным Мотыльком не выгорело. Потом было ограбление банка – и с ним Бэнкс сел в лужу. И вот сейчас… «Д-об-ИК» – на этот раз он своего не упустит.

Болван Хоппер полагает, что дело всего лишь в паровых самокатах – что ж, пусть и дальше так думает, а подпускать этого идиота к своей настоящей тайной мечте он не намерен – все же они никакие не друзья, и если Хоппер встанет на пути к его, Бэнкса, долгожданному повышению, Хоппера ждет встреча с трамваем. Поскольку Грубберт Бэнкс именно что трамвай – уверенно и неостановимо следует к своей цели и ему плевать на различных констеблей, решивших встать на рельсах…

– Эй, Бэнкс! – Хоппер остановился, и толстяк даже споткнулся от неожиданности.

– Чего?

– Канава туда заворачивает.

Они стояли у узкого прохода между двумя домами, отрастающего от Пуговичного переулка извилистым рукавом. Канава и правда тянулась в этот проход.

– И сам вижу, Хоппер, – не слепой. Пошагали.

Бэнкс и Хоппер вошли в проход и двинулись вдоль канавы. Путь долгим не был. Проход упирался в тупик – глухой каменный карман. Стены были сплошь завешаны водостоками – их там были десятки, сотни. Трубы, трубы, трубы… и все оканчивались жестяными воронками. Некоторые были такой ширины, что в них при желании мог бы поместиться и Бэнкс.

– Это сточный тупик, – отметил толстяк. – Довольно укромное место. Ставлю свой шлем, что все произошло именно здесь. Ищи следы, Хоппер. Что-то должно было остаться.

Почти весь тупик был завален мусором, который смывало с Крыш-города – нищенских «кварталов», затерянных между чердаками и дымоходами. Обломки досок, обрывки веревки, остов лодки, ящики, бочки, горы ржавых консервных банок и пустых бутылок. Под ногой Бэнкса чавкнула резина оболочки воздушного шара.

– Да тут нужна сотня констеблей, чтобы хоть что-то отыскать, – недовольно отметил Хоппер.

– Предлагаешь позвать Кручинса? – проворчал Бэнкс. – Нет уж, мы сами здесь все перероем и…

– Бэнкс.

– Да знаю я, что для рытья нужны лопаты, а у нас нет лопат. Это было образное выражение…

– Бэнкс…

– Да что такое?! – гневно воскликнул толстяк, глянув на напарника.

– Лопаты не нужны. – Здоровяк ткнул рукой, указывая на одну из трухлявых бочек. – Кровь… на боку бочки…

Бэнкс тяжело задышал от волнения и, отпихнув Хоппера в сторону, быстро подошел к бочке. Крышка сидела неплотно, и в проломах что-то проглядывало.

– Хоппер, подними крышку, – велел Бэнкс.

– Почему я?

– Подними треклятую крышку!

Хоппер нехотя послушался, и констебли глянули в бочку. Хоппер выронил крышку и зажал рот руками, почувствовав, что утренние груши, а с ними и каштаны запросились наружу. Бэнкс побелел.

– Ну и кто сейчас Протухший Студень, а, Доббс?

Бочка на четверть была заполнена уже застывшей кровью, в ней сидел констебль Доббс, хотя сейчас его было не узнать. Лицо – кровавая маска – было сплошь выгрызено, раны виднелись на руках и ногах, на шее сбоку не хватало куска. Пропитавшийся алым мундир приобрел фиолетовый оттенок.

Бэнкс вытянул руку, сорвал с нее белую форменную перчатку и коснулся пуговицы Доббса, растер между пальцами что-то черное.

– Что это? – спросил Хоппер. – Смола?

– Чернила, – задумчиво ответил Бэнкс.

– Откуда они тут?

– Не знаю, Хоппер, не знаю… Но вот, что я знаю… – Толстый констебль поглядел на напарника, и в его глазах появился яростный, едва ли не безумный блеск. – «Дело об Исчезновении Констеблей» можно закрывать. Мы с тобой только что открыли «Дело об Убийстве Констеблей». У нас тут «Д-об-УК».

Часть I. Глава 2. Письмо из-за Пыльного моря.

Винсент Килгроув-младший. Это имя гордое, величественное и, без сомнения, хранящее славную историю богатого и важного рода. Такие имена редко услышишь в Саквояжном районе – и не удивительно, ведь где Саквояжня, а где – богатство и важность.

На деле принадлежало оно мальчишке в мешковатых штанах не по размеру, залатанном пиджачке и громадной, вечно спадающей на глаза клетчатой твидовой кепке. Винсенту Килгроуву-младшему было всего семь лет, но на улице он прожил большую часть своей жизни, и прыткости ему было не занимать.