Владимир Торин – Няня из Чайноботтам (страница 12)
– Ругаются всякими непотребными словами. Обзываются. Меня называют «Мехоножкой», а мистера Пьюи из одиннадцатой квартиры «Соней-пересоней» – у него очень редкая болезнь, и он может заснуть прямо на ходу. Вы бы только знали, какие мерзкие розыгрыши они над ним устраивают, когда он засыпает на лестнице или внизу, у двери подъезда. Могут даже шляпу украсть. По ним давно тюрьма плачет.
– А няня? Что вы можете о ней сказать?
Старуха тряхнула головой.
– Странная мисс. Притворяется вежливой, но я-то знаю, что она такая же, как Хейвуды, – снобка каких поискать. Носит черное. Я пыталась вызнать, кто у нее помер, но она не отвечает. Невежливо, знаете ли! И ребеночка своего не показывает – буквально вчера я пыталась заглянуть в коляску, но она ее отодвинула. Так я снова хотела глянуть, а она пониже капор опустила. Где это видано, чтобы детей от соседей прятать! Но скажу я вам, недолго она тут продержится – Хейвуды постоянно нанимают нянь, но надолго их не хватает – с такими-то безобразными подопечными. Надеюсь, вы их к ногтю придавите.
– Вот как раз собирались.
– Их сейчас нет дома. Я за газетой шла и видела, как они втроем уходили – няня и близнецы.
– Ну, мы пока с родителями побеседуем.
– Не выйдет. Мистер Хейвуд неделю назад отбыл в экспедицию, а миссис Хейвуд на гастролях.
– Вот, значит, как. Это многое объясняет.
– Они часто бросают близнецов на этих нянь, – кивнула миссис Богерти. – Поэтому дети такие невоспитанные – не хватает им строгости. Мне пора, господа констебли: мистер Лемони в аптеке ждет – он уже должен был приготовить мои пилюли от сварливости.
– Хорошего дня, мэм, – сказал Хоппер, приставив два пальца к шлему.
– Не забудьте принять удвоенную дозу пилюль, – добавил Бэнкс.
Старуха зашевелила губами, что-то неслышно заговорила и направилась к лестнице.
– Мэм! – окликнул ее Хоппер. – А зачем вам эти часы?
Миссис Богерти обернулась. Под моноклем блеснул округленный глаз.
– У меня нет карманных часов. Старые давно сломались, а время надо как-то узнавать. И еще… – Она бросила, как показалось констеблям, испуганный взгляд на дверь семнадцатой квартиры. – Их бой не нравится кое-кому…
…Дождавшись, когда лязгающие шаги миссис Богерти стихнут, Бэнкс сказал:
– Удачно, что никого нет дома – поищем улики.
Они зашли в квартиру и огляделись.
– Темно, – прошептал Хоппер – несмотря на то, что никого в квартире не было, говорить в полный голос он опасался.
– Верно, – отозвался Бэнкс и, подойдя к тумбе, зажег стоявшую на ней керосиновую лампу. – Большой свет зажигать не будем…
Фитиль затрещал, а потом стих. Рыжий свет залил прихожую. То, что квартира принадлежала ученому и актрисе, подтвердилось сразу же. У двери все было заставлено глобусами и тубусами с картами. С ними соседствовали целых четыре вешалки, на которые были надеты десятки разнообразных дамских шляпок, дохлыми пернатыми змеями с крючков свисали пестрые боа, а сколько здесь было различных пальто и шуб… не перечесть.
Впрочем, Бэнкс и Хоппер сюда пришли вовсе не для того, чтобы считать шубы.
– Часы стоят, – отметил Бэнкс, глянув на напольные часы в углу. – Ну кто забывает завести часы?! Миссис Богерти права: эти Хейвуды личности совершенно некультурные и дурно воспитанные. Плешивая задница! – воскликнул он, тут же проявив собственные культурные высоты. – Мне
Прихожая плавно перетекала в коридор, куда выходило несколько дверей.
За первой оказалась гостиная.
Там ничего любопытного не было. Обычная гостиная «цепочников» (так в Саквояжне называли тех, кто мог позволить себе не только часы на цепочке, но и гостиные с каминами). Клетчатый гарнитур, журнальный столик, граммофон, большой кофейный варитель, натертый до блеска и хвастающийся изогнутыми носиками-краниками, ковер и книжный шкаф. На стенах висели портреты в рамах, с которых нелепо ухмылялись хозяева: тип с прилизанными волосами и взлохмаченными бакенбардами, остроносая подмигивающая дама с вихром темно-красных волос, напудренная, как сахарная коврижка, и двое одинаковых мальчишек в черных костюмчиках (художнику особо не нужно было стараться – Бэнкс решил, что он просто дважды изобразил одного мальчишку – все равно никто разницу не заметит).
Из того, что обычно не встретишь в гостиных, здесь были пробковая доска (на ней висела незавершенная карта, тут и там поблескивали механические лапы с чертежными инструментами) и туалетный столик с зеркалом-трюмо (на нем разместились деревянные головы-болванки с париками, повсюду были разложены тюбики и флаконы – вероятно, с гримом).
Не став задерживаться в гостиной, Бэнкс и Хоппер вернулись в коридор. Вторая дверь – с табличкой
Открыв ее, констебли вошли в комнату, ожидая увидеть там что угодно, начиная от жуткого кавардака присущего непослушным сорванцам, и заканчивая камерой пыток с цепями, ошейниками и прочими инструментами воспитания.
В любом случае, переступив порог, они оба весьма удивились. Но разочарованы точно не были.
С первого же взгляда обстановка детской выдавала то, что близнецам с родителями повезло. На обитых приятной синей тканью стенах во множестве висели маски, в которых угадывались герои сказок и детских книжек; среди них был даже Ключник – деревянная кукла из Страны Дураков. Бэнкс поморщился от зависти – в детстве он очень любил историю про развеселую находчивую куклу, Золотой ключик и театр, найденный на конце потайного хода, который скрывался за старой холстиной. «Эх, мне б такую маску», – подумал он.
На потолке была нарисована большая карта, подписанная:
Задрав голову, Хоппер с раскрытым ртом рассматривал замки, леса, мосты и реки. Тут и там были надписи:
Карта была исполнена с такими любовью и дотошностью, что сама собой напрашивалась мысль: это место настоящее – существует где-то и туда можно попасть.
– Конечно, они разбалованные, – возмущенно сказал Бэнкс. – Папочка с мамочкой устроили им детство, за которое другие дети убили бы. Вряд ли тут где-то спрятана плетка.
Хоппер угрюмо закивал.
Комната пыталась притворяться, будто в ней живут два примерных мальчика – гордость и утешение родителей. Повсюду был поразительный порядок: постели на двухъярусной кровати в углу застелены, письменные принадлежности идеально разложены на двух ученических партах («Вот они, жертвы домашнего воспитания», – подумал Бэнкс).
Часть игрушек была расставлена на полках, другая часть занимала место на паре одинаковых больших сундуков, видимо, также забитых игрушками. На круглом ковре была разложена миниатюрная железная дорога, там же стоял – Хоппер не смог сдержать вздох восхищения – поезд.
Склонившись над ним, он будто позабыл обо всем на свете.
– Ты только погляди, Бэнкс! Да это же «Хамсфилд 340-18»! Очень редкая дорогая модель и продается только в Старом центре!
– Я несказанно рад, – проворчал Бэнкс. Его всегда злило, когда Хоппер заводил шарманку о моделях поездов, которые коллекционировал и на которые беззастенчиво спускал большую часть жалованья. Он неоднократно пытался образумить напарника, чтобы тот взялся за ум и прекратил свои бредни с этими дурацкими игрушками, но тот ничего не желал слушать – поезда были его страстью.
Оставив Хоппера любоваться паровозом и с трудом подавив острое желание раздавить башмаком игрушку, Бэнкс подошел к партам. Перелистнул несколько страниц на верхней в стопке тетради (ничего интересного – какая-то ученическая занудность), отдельное внимание уделил встроенным в парты чернильницам (просто баночки с синей жидкостью для письма).
Обойдя парты, толстяк осторожно раздвинул в стороны занавес игрушечного кукольного театра – за ним обнаружились задник с рисунком домиков и звездного неба и несколько марионеток.
Бэнкс со злорадством усмехнулся: «Вот вы и попались, хорьки. Не такие уж вы аккуратненькие – думали, я не замечу, что все нитки этих марионеток перепутались?»
– Интересно, они не будут против, если я его заведу? – спросил Хоппер, и Бэнкс потерял остатки терпения.
– Может, о деле вспомнишь?! Если ты забыл, то мы тут к убийцам наших коллег заглянули.
– Ничего я не забыл, – буркнул Хоппер, но все же оставил поезд в покое. – Обыщу пока кровати – это же мальчишки, они должны что-то прятать под перинами.
– Ну да, может, там прячется парочка детских дневничков с саморазоблачением этих хорьков, – глухо произнес Бэнкс, чувствуя себя премерзко – на него напало его традиционное ворчливое состояние, когда его ничто не могло порадовать, кроме кружки эля, запеченной бараньей ноги и партии в «Мокрого пса».
– Бэнкс…
– Да я же пошутил, шуток не понимаешь, что ли?
– Бэ-э-энкс!
Толстяк повернулся к напарнику и мгновенно понял, что тому не до шуток.
– Что там такое? Неужто и правда дневники?
– Н-нет… – запинаясь ответил здоровяк. – К-кое-что похуже…
Бэнкс подошел и сам выпучил глаза, увидев его находку.
– Было под подушками. У обоих.
Хоппер держал в руках две небольшие шкатулки, в тонкой гравировке на крышках каждой было выведено: