Владимир Торин – Лемони, или Тайны старой аптеки (страница 33)
Тумба неожиданно затряслась, из-под проклепанного колпака толстой медной трубы повалил дым, внутри ящика что-то стукнуло.
– О, ну наконец-то! – воскликнул констебль.
Отперев дверцу, он достал из приемника пневмопочты капсулу. Внутри оказался синий конверт. Развернув его, мистер Тромпер быстро прочитал содержание служебной записки и пояснил:
– Из Дома-с-синей-крышей. Общий приказ о роспуске всех полицейских Тремпл-Толл по домам в связи с приближающимся туманным шквалом. Я-то надеялся, что приказ поступит еще два часа назад, но хотя бы до вечера не продержали, и то праздник. Еще успею заглянуть в книжную лавку «Переплет» – заберу новый полицейский роман Коббни Пиллоу «Подвох и Шмяк». Не терпится прочесть, будет чем занять себя во время туманного шквала. Хотя Терри зазывает меня в «Колокол и Шар»: сегодня в полночь там организуется общее прослушивание свеженькой аудиодрамы «Таинственное убийство». Еще не решил, пойду или нет. Если пойду, застряну там до окончания шквала, а книжку прочесть хочется. Эх, сложный выбор…
Посочувствовав «сложному выбору» констебля, Джеймс попрощался и, перейдя мостовую, двинулся в аптеку.
Шагая в тумане, он думал о том, что узнал: о Лазарусе Лемони, о Лемюэле и о семействе Клопп. Теща аптекаря ненавидит, когда при ней упоминают запонки, парики и пресс-папье. Что ж, теперь Джеймс понимал, что это не просто странная причуда злобной женщины.
Его посетила мысль: «Кажется, мне очень не понравится, если я узнаю, при чем здесь парики и пресс-папье…»
Глава 4. Газовый свет и гротескиана
Дверь скрипнула, и Джеймс замер.
«Проклятая дверь! Ты не можешь вести себя потише?!»
Несмотря на коварство петель, кажется, никто ничего не заметил: из комнаты мадам Клопп, как и за миг до этого, раздавался все тот же храп – старуха не жалела ни собственных легких, ни чужих ушей. Даже если сейчас кто-то отнес бы ее на Чемоданное кладбище и там прикопал, из-под земли все равно доносилось бы это хрипло-свистяще-рокочущее «хр-бр-фиу-фиу», а соседние мертвецы в едином порыве восстали бы из своих могил и возопили бы: «Пощады!»
Но у воображаемых мертвецов, как, впрочем, и у реальных, не было своего профсоюза, куда они могли бы пожаловаться на нарушение спокойствия, а для Джеймса храп мадам был сейчас приятнейшей музыкой. «Хорошо, что я не пожалел снотворного порошка», – подумал он. Когда кузен аптекаря вернулся в «Горькую Пилюлю», выяснилось, что мадам Клопп по-прежнему спит, а это значило, что план еще можно воплотить в жизнь…
Скользнув в комнату, Джеймс притворил дверь за собой.
Спальня мадам Клопп выглядела как нутро дамского ридикюля, в который упомянутая дама много лет забрасывала различный хлам и уже сама, видимо, не помнила, что там находится. Разумеется, это было лишь предположение – прежде Джеймс в дамские ридикюли нос не совал.
Всю стену слева занимал гранд-комод: высоченный, до самого потолка, шкаф, заставленный деревянными болванками с давно вышедшими из моды шляпками; среди них особо выделялось пугающего вида устройство с ременными крепежами и иглами, которые, видимо, должны были вонзаться в голову.
«Наверное, эта пыточная штуковина нужна для каких-то процедур мадам Клопп», – решил Джеймс.
На приоткрытых дверцах гранд-комода висели шарфы и шали, часть полок занимали стопки газет, потрепанные книги, битые очки, горшки с сухими растениями, сломанные часы и зонтики. Там же разместились радиофор, фонограф и цилиндры к нему в характерных коричневых футлярах: аудиодрамы.
Справа от входа стоял погруженный в облако белой пудры туалетный столик, а стена вокруг него была завешана выцветшими афишами из кабаре «Тутти-Бланш». На одних улыбалась красивая дама с пышной подвитой прической и папиреткой на длинном мундштуке; заголовок гласил:
Джеймс не слышал об этих артистах – вероятно, они выступали очень давно, и единственным местом в Габене, где Бернадетт Бэнкс и Монтгомери Мо все еще блистали, была комната мадам Клопп. Комната, пропахшая чем-то ядовито-цветочным.
Аромат древнего парфюма исходил от самой хозяйки, лежавшей в кровати с тонким «паутинным» пологом.
Спала мадам Клопп очень беспокойно, если не сказать
Не сводя со старухи настороженного взгляда, Джеймс тихонько обошел кровать и подкрался к стоявшей справа от нее тумбочке. Среди многочисленных флаконов, скомканных носовых платков, ломаных шпилек и пары гребешков, в которых застряли клочья седых волос, лежал стеклянный шприц с этикеткой
«Что за крайний случай? – подумал Джеймс. – Если она вдруг почувствует, что стала слишком доброй, и нужно будет срочно вернуть себе прежнюю склочность?»
И тут он увидел то, зачем и провернул свой рискованный план с усыплением старухи.
– Я знаю, что делаю, дорогая… – пробормотала во сне мадам Клопп. – Нужно как следует смочить все трессы… Нужно, чтобы он впитался…
Джеймс не знал, что такое эти «трессы», но будить мадам Клопп, чтобы уточнить, он не стал, а вместо этого, осторожно взяв связку ключей, попятился к двери.
Оказавшись в коридоре, он бегом рванул к лестнице.
Да, ключи были у него, но радоваться раньше времени не стоило: еще далеко не все удалось. Затылок взмок, руки дрожали.
– Третий этаж… Скорее! Она там! Должна быть там…
«…Прадедушка – настоящий гений». Джеймса все не отпускали слова Лемюэля. И даже не сами слова, а то, как и когда они были сказаны.
Джеймс не сомневался, что именно старик был автором «Секретных прописей», и предположил: где бы прописям еще храниться, как не в комнате основателя рода Лемони, которого прадедушкой именовали сугубо по традиции.
Само собой, это была лишь догадка, но других версий, где искать книгу, у Джеймса не нашлось. И тогда, воспользовавшись временным отсутствием посетителей, он начал расспрашивать кузена о прадедушке, объяснив свой интерес так:
– Дядюшка Людвиг почти ничего о нем не рассказывал. Думаю, из меня не выйдет достойного аптекаря, если я не узнаю о том великом человеке, который основал дело Лемони.
Лемюэль, немного подумав, согласился, но, по правде, Джеймса не особо волновали пыльные семейные предания.
– Прадедушка ведь жил здесь, над аптекой? – спросил он, когда кузен рассказал о том, как старый господин Лемони оказался в Габене.
– Разумеется, – ответил Лемюэль. – Его комната находится в тупике коридора на третьем этаже. Там все осталось, как и было при нем. Мой дед Леонард, когда я был маленьким, говорил, что комната проклята… Разумеется, это не так, Джеймс: проклятий не существует. Просто мой дед не особо любил своего предка. В любом случае туда никто не заходит, в комнате даже не убираются. Она заперта с тех пор, как прадедушка умер.
Джеймс узнал, что хотел. Он был уверен, что Лемюэль солгал: если прописи там, сам-то кузен эту комнату точно посещает – весьма удобно прятать тайну в месте, куда никто не ходит. Оставалось добыть ключ от «пр
И вот он стоит у двери комнаты прадедушки и подбирает ключ.
Щелк! Один из них подошел!
Джеймс обернулся, оглядел пустой темный коридор и, сделав глубокий вдох, повернул ручку.
«Проклятий не существует», – на всякий случай напомнил он себе и переступил порог.
Несмотря на слова Лемюэля о том, что в комнате не убираются, пыль здесь, как ни странно, почти отсутствовала, но затхлость и едкий стариковский запах были на месте.
Комната прадедушки Лемони напоминала каюту – и неудивительно, ведь его жизнь была связана с морем, а сам он прибыл в Габен на корабле-аптеке «Таблеринн». Через большое круглое окно, похожее на иллюминатор, проникал серый дневной свет, причудливо преломляясь на будто бы бутылочном стекле. Вдоль стен стояли старинные шкафы зеленоватого дерева, но главное место в комнате занимала кровать. О, что это была за кровать! Громадная, с тяжелым бархатным пологом. Столбики оплетали щупальца деревянного осьминога, а панель изножья украшала резьба в виде морских волн, из которых эти щупальца и «вырастали». На боковине из точеных букв выстроилась надпись
У камина стояло кресло с высокой спинкой, зеленой обивкой и подлокотниками, оканчивающимися такими же деревянными щупальцами, как и на кровати. Учитывая название корабля, которое аркой разместилось вверху спинки (здесь все буквы были на месте), кресло и кровать составляли общий гарнитур.
Над камином висела карта морей, на ней были изображены острова и порты, маяки и плавучие города. С картой соседствовала рамочка, в бархатной подложке которой темнело продавленное углубление; на золоченой табличке внизу значилось: