Владимир Торин – До встречи в книжном (страница 21)

Она смеется. Нервно. Искусственно. Ее смех режет уши, как граммофонная игла, царапающая пластинку. Вот только песня закончилась, и перевернуть пластинку некому.

А в голове гремит. Как будто пьяный уродец-барабанщик – то ли отставной солдафон, то ли цирковой зазывала – стучит в барабан, отыгрывая марш. Там-пара-рам-пам, там-пара-рам-пам, там-пара-рам-пам. Пам-пам!

– Я больше не могу так жить… – Я пытаюсь нашарить мундштук в кармане жилетки. Но пальцы находят лишь часы, жестоко напоминающие о том, что… время пришло.

– Как «так»? – Стеф борется с собой. Она хочет подойти и обнять меня, но никак не решится…

– С выдуманной… тобой, – шепчу я.

– Что со мной вдруг стало не так?! Ты меня больше не любишь? – Она ведет себя по-детски. О, она лишь прикидывается… Это уловка. Очередная уловка. Безумие крепко вцепилось в разум, оно вплело себя в реальность и стало его частью. И чтобы избавиться от него, мне нужно нечто поострее банальной колкости в ответ.

– Ты – это я, – говорю я монотонно, словно все еще печатаю этот проклятый роман. – Я – двухголовое дерево, старый вяз с двумя кронами. Одна крона пожирает другую, заставляет ее чахнуть… И я остаюсь здесь…

– А что будет со мной? – Что в ней более притягательное? Дым от папиретки на мундштуке или слезы?

– Я излечу свое безумие. – Я указываю пальцем на одну из страниц разбросанного по полу романа.

Я дни и ночи напролет писал его. Вспоминал все, что было, с самого начала, записывал, не утаивая ничего, ничего не придумывая. Это не история о вымышленных персонажах – это все обо мне, это я.

– Нет! Ты говорил, что это просто очередная мелодрама… – Она топчет испечатанные листы, как будто это может помочь, как будто это способно отменить тот факт, что она все прочла. – За окном эта чертова осень… А тебя все не было… Ты забрал зонт и ушел куда-то. А я не хотела мокнуть. Не идти же в кабаре под дождем, в самом деле! И я осталась. Мне было скучно. А тут это… эта рукопись… этот роман! И я читаю в нем о том, какой я кошмар… Зачем ты это написал? Разве ты не понимаешь, что я реальна? Реальнее, чем все, что есть в твоей жалкой серой жизни… Я здесь.

Она приближается и обхватывает меня руками. Я вздрагиваю. Как она может быть настолько настоящей? Даже сейчас, когда я уже все знаю.

– Ты делаешь мне больно… – продолжает она. – Ты сделал мне больно этим романом! Ты разрываешь мне сердце голыми руками! «И тут я понял, что никогда не был женат, что я – одинок, что она и я – один человек» – это последняя строка, которая убивает меня.

– Это всего лишь правда… Тебя нет. Ты не можешь любить. Ты не можешь чувствовать. Ты не можешь испытывать боль.

– Ты сам затягиваешь петлю… – Она не может больше злиться. Она в отчаянии. Стеф молит меня: – Не прогоняй. Я буду… хорошей.

– Пока ты здесь, я безумен. Пока мы вместе, это не закончится.

– Ты так этого хочешь? – Она в очередной раз заправляется табаком, будто напоследок. У нее уже нет сил спорить.

– Да.

– Ты не передумаешь?

– Нет.

– Ты не пожалеешь?

– Нет.

А безумие все не кончается…

Она пытается понять, она исчезает и появляется, ее слова то громом раздаются в ушах, то походят на шепот:

– Почему ты так со мной поступаешь? – Она пытается привлечь мое внимание из последних сил. А я гляжу на этот нескончаемый серый дождь за окном. – Что я тебе сделала?! Я стану другой! Я клянусь! Я на колени встану! Прости меня. Только не прогоняй!

– Уйди. Я больше. Тебя. Не люблю. Не хочу. Я желаю быть нормальным. Нормальным…

Она не может этого вынести.

– Прощай.

Хлопает дверь. Ее голос стихает, и только эхо от него все еще висит в комнате. Эхо и клуб дыма от ее папиретки.

Дождь стучит в стекло. А кроме этого…

Тишина.

Папиретка дымится, Стеф больше нет… И на тающем облаке дыма не хватает только бирки с надписью: «Ты ведь хотел именно этого. Не пожалей».

И вот я – один.

Я так хотел от тебя избавиться, что избавился от… части себя. Ты любила меня, я знаю. Ты была рядом. Всегда. И теперь пустота… Всегда. Холодная комната. Одиночество. Мое сердце в петле…

Зачем я написал этот проклятый роман? Зачем?!

Боа. Платье. Мундштук. Папиретка дымится. А я все сижу и гляжу в окно. И кажется, дождь перестал, а поезд в моем больном сознании наконец сошел с рельсов. Но легче не становится…

Печатная машинка, печатай! Печатная машинка, печатай!

Доктор дочитал и сложил листки. После чего вернул их Кэт Этони.

– Вы довольны? – спросила она.

– Занимательная и довольно красивая предсмертная записка. Но ведь все это ложь, не так ли?

Кэт Этони вздрогнула и побледнела.

Доктор покивал, наблюдая за ее реакцией, и продолжил:

– Вы решили покончить с собой не потому, что ваше состояние стало невозможно выносить. Знаете, мэм, хорошо, что вы не взяли этот эпилог в финальную версию книги – в нем нет искренности. Признаю, что, быть может, другие ваши читатели восхитились бы подобной концовкой, но только не я. Поскольку не верю ни единому слову. Что вас тяготит на самом деле? У меня есть предположение, но я хотел бы услышать это от вас.

Кэт Этони вздохнула.

– Хуже зловонных критиков только проницательные читатели, – проворчала она. – Они сразу чувствуют фальшь, с ними не пройдет просто красивенько размазать буквы по листу – отвернутся. Что касается вас, доктор, то вы несколько увлеклись даже по меркам моих въедливых читателей, и все же… Все же я расскажу вам. Кому я могу рассказать о болезни, как не доктору? У вас не найдется папиретки?

Доктор Доу достал из кармана портсигар, открыл его и протянул писательнице.

– Вообще-то, я ни с кем не делюсь папиретками, но для вас могу сделать исключение.

– Вы – сама любезность, – усмехнулась Кэт Этони и закурила, тут же погрузившись в вишневое дымное облако, весьма шедшее к ее платью. Доктор присоединился, и скоро весь их уголок утонул в дыму, словно в бархате театрального занавеса. А затем этот занавес «поднялся» – Кэт Этони начала рассказывать:

– Не уверена, знаете ли вы, доктор, но настоящие писатели, к которым я себя причисляю, не могут жить без того, чтобы не писать. Они могут впадать в экстравагантные истерики, грозя всем и каждому, что больше ни слова не напишут, могут жаловаться на снобов-критиков и читателей, которые находят в их книгах то, чего там отродясь не было. Могут впадать в крайности и лечить неврозы сладостями и вином. Могут на время выпадать из работы, проваливаясь в открытые люки жизненных неурядиц, вроде простуды или влюбленностей. Мы хлопаем дверью, сыплем оскорблениями, топаем каблуками и жалуемся на обреченность, беспросветность и злющих редакторов, которым только дай волю повырезать из книги все наше самое любимое и невероятно важное. Но если мы хлопаем дверью, это значит, что в запертой комнате скоро зазвучит стук клавиш печатной машинки. Если мы топаем каблуками, то мы, скорее всего, направляемся к письменному столу. А если мы сыплем оскорблениями и жалуемся – это значит, что жизнь вне нашей книги вдруг стала унылой и тоскливой, как комок пыли на подоконнике. Настоящий писатель не может не писать. Вы понимаете, к чему я веду, не так ли? Забери у вас кто-то ваш саквояж, запрети он вам брать в руки скальпель – и вы почувствуете себя калекой. Вот и я… стала калекой. Нет, никто мне ничего не запрещал, никто ничего не отбирал – я сама. Растеряла слова. Растеряла истории. У меня просто закончились сюжеты. Стук клавиш стих, и у меня ничего не осталось. Вы думаете, я бы стала писать автобиографию, если бы могла придумать новую историю?

– Разумеется, нет.

Кэт Этони тяжело вздохнула.

– Не стала бы. Эта болезнь… пустота внутри, словно старый дом, истлевающий комната за комнатой, в какой-то момент поглотила меня. Я не могу ничего придумать, и чем больше я пытаюсь, тем сильнее впадаю в отчаяние. За письменным столом перед печатной машинкой сидит призрак Кэт Этони, и призрак, в силу своей бестелесности, не может прикоснуться к клавишам. Смысл моей жизни, то, чем я была, исчезло. И я осталась наедине с…

– Беспросветностью.

– Верно.

– А ваш… гм… соавтор?

– С ним то же, что и со мной. Болезнь оказалась заразной.

Доктор Доу покачал головой:

– И вы не придумали ничего иного, как покончить с собой?

– Жизнь закончилась…

– Это не так.

– Все мои книги написаны…

– О, это уж точно не так.

Кэт Этони гневно уставилась на него.

– Вы меня совсем не слушали?

– Через слово, выделяя самое главное. Говорите вы хуже, чем пишете.