Владимир Торин – До встречи в книжном (страница 23)

Итак, утро было самым что ни на есть ординарным. Я дошел до ванной, принял душ, зеркало, как всегда, запотело, и я привычным движением вытер полукруг на его поверхности от испарины. Мне бы очень хотелось, чтобы получающаяся арка напоминала мост, или радугу, или что еще она там может напоминать. Но в голову опять полезли навязчивые мысли о том дне. Дождь, дворники на ветровом стекле, удар… черт с ним, с этим прошлым, утро было обычное. Прогнав некстати подъехавшие воспоминания, я отбыл на кухню. Тостер выплюнул подгоревшие ломтики, кофеварка нацедила коричневой жижи. Все как всегда. Покончив с завтраком, я разместился на подоконнике. Здесь я проводил утро – читал, иногда дремал, но всегда просыпался к 11:00 и начинал ждать.

Не помню, честно говоря, когда точно я увидел того старикашку в первый раз. Но вот уже месяцев восемь ежедневно он приходил в этот сквер, присаживался на облезлую скамейку и доставал книгу. Он мне сразу показался странным, но я все не мог понять почему. И как исследователь, выдвинувший теорию, я стал искать способы доказать мое предположение. Интуитивно я понимал, – нет, знал! – что гипотеза верна. Старик не в себе. Мне пришлось усовершенствовать инвентарь: в подмогу старенькому охотничьему биноклю был заказан телескоп. С тех пор от моего взгляда не должна была ускользнуть ни единая деталь в предмете изучения. Очень быстро я понял, в чем дело. В книге.

Он читал одну и ту же книгу. Каждый день, без исключений. Старик читал, а я смотрел из окна. Сколько, считается, дней нужно для формирования новой привычки? Двадцать один? Дед стал не просто привычкой: он превратился в мою ежедневную рутину вместе со своей книжкой. Он приходил примерно в одно и то же время, а я уже сидел на подоконнике и ждал. Мне было любопытно. А вдруг не придет в среду или, скажем, в воскресенье? Мне кажется, что по воскресеньям все старые люди обязательно куда-то еще ходят. На почту там или в гости. Но мой поднадзорный был точен, как куранты. Он и книжка оказывались на скамейке под сиренью в любой день недели, в любую погоду. Одежда менялась, а книга нет. Старик садился на лавку, доставал бумажное издание и впивался взглядом в его содержимое. Ну а я – в телескоп. Единственное, что я мог разглядеть, – это цвет обложки. Надписи на ней были то ли выцветшие, то ли тисненые, но ни единая буква не давала себя прочитать. Только пятно на бледно-зеленом фоне, предположительно от кофе. Старик смеялся, плакал, вытирал нос и громко сморкался в клетчатый платок. А когда книга захлопывалась, он ловко прятал ее от моих глаз, линз бинокля и лупы телескопа в глубине сумки-почтальона. Стервец. Как будто сознательно.

В моей жизни никогда не было места спорту и азартным играм. И то и другое мне заменила задача: выяснить, что читает этот сопливый дед. Я был уверен, что рано или поздно он даст осечку и я наконец разгляжу название книги. И сразу закажу себе такую же. Она же прямоугольная, и ей найдется место на одной из полок. Надо только выждать подходящий момент. И он настал.

Старик куда-то делся. Только что сидел и смеялся, и вместо того, чтобы чихнуть или сморкнуться, он просто пропал. Ну, что тут подумаешь? За чаем, наверное, ушел или в аптеку. А книга то вон, лежит себе. Ждет его возвращения. И я жду. Прошло пять минут, шесть, семь… Стрелка часов, наверно, уже накалилась от моего пристального внимания. Но деда все не было. Через полчаса ожидания стало ясно: книга, оставленная, конечно, лицевой стороной вниз, забыта владельцем. Это значило только одно: мой выход неизбежен. А черные тучи, приближавшиеся к скверу, придавали мне ускорения. Черт бы побрал этого забывчивого пенсионера.

Предыдущие пару с чем-то лет мне за пределами квартиры ничего не было нужно. Гулять я никогда не любил, встречаться ни с кем не хотелось, а бесцельно перемещаться по городу – только время терять. Да и потом – там вирусы всякие, бродячие собаки, гололед, люди, машины эти бешеные. Дома спокойнее.

В подъезде, слава богам, никого не было. Железная дверь открылась с писком домофона и зычно хлопнула, возвращенная на место доводчиком. Звуки эти были до того непривычны моим ушам, что я от неожиданности закрыл их ладонями. Убедившись, что они в прошлом, я уверенно зашагал к скверу.

Какое счастье, что на улице был полдень. На тротуарах никого. Да и машин на проезжей части было немного. В воздухе висел май, и на секунду я прикрыл веки и вдохнул его ароматы полной грудью. В голове успело промелькнуть: разве каждый из предыдущих двадцати четырех маев пах так же? Низкий гул клаксона выбил из меня тягу к риторическим вопросам: ресницы распахнулись, а я машинально отпрыгнул с асфальта на мощеный поребрик. Дыхание застыло на вдохе, внутри все парализовало от испуга, поэтому на недовольный крик «Смотри, куда прешь, идиот!» ответить я не смог.

В то мгновение я вообще не смог бы не только ничего сказать, но и пошевелиться. В памяти вспыхнуло то, что я старался забыть все эти годы. Та ночь на пригородном шоссе. От резкого света в глаза, скрежета металла о металл до омерзительного запаха гари. Во рту железный привкус. В ушах – гул. Он не проходит, как бы старательно я ни пытался от него избавиться. И даже почти получилось. А тут на тебе – бетономешалка. Выправив кое-как дыхание, я повторил про себя детскую считалочку раз десять, не меньше, – и стало легче. Я всегда так делал, когда хотел отвлечься или переключиться. Ее срифмованные слова произносились в голове не моим голосом. Это был мягкий папин шепот. Каждый раз, когда я его слышал, машинально начинал улыбаться. Жаль, что он был таким немногословным. Считалочка – это все, что я запомнил его голосом.

Я дождался, пока все машины пересекут мой путь, чтобы снова не допустить такой же оплошности. И глаз я больше не закрою до возвращения домой. Только заберу ее – и сразу обратно. Сердце пыталось выпрыгнуть из груди, в висках стучала кровь, и головокружение усиливалось с каждым шагом к ней – разгадке. В сквер я влетел как заведенный оловянный солдатик и резко остановился.

Не понял.

Я обернулся и нащупал взглядом свой дом. Свое окно. Свою кухню. Голова медленно прочертила пунктирную линию и кивнула подбородком в истертые доски скамейки. На них ничего не было.

В смысле?

Где книга?

Мне пришлось подойти к скамейке и схватиться за ее спинку. Ноги еле держали туловище, туловище едва справлялось с шеей, а последняя будто пыталась избавиться от своей вечной ноши, внезапно потяжелевшей и ставшей, по моим ощущениям, квадратной. Три тяжелых вздоха помогли чуть-чуть спасти ситуацию. Я оторвался от кованой спинки, выпрямил спину и получил в нее глухой удар:

– Молодой человек, вы не это ищете?

Я медленно развернулся и уставился на старика. Потом осознал, что рот открыт, как на приеме у стоматолога, и приложил усилие, чтобы схлопнуть челюсти.

Он поправил очки на переносице и наклонил голову немного набок. Мои глаза зашарили по покрошившейся брусчатке, но, кажется, продолжали напоминать совиные, а в горле пересохло и даже заныло. Пульс подскочил до показателей спринтеров на Олимпийских играх, а мысли бились в голове с еще большей скоростью.

– Прошу прощения, если ошибся.

Книга, на которую я, вероятно, уставился как умалишенный, оказалась прижатой к его вязаной жилетке.

Мой взгляд прыгал со старческого лица на книгу и обратно. Все, что я помимо этого мог делать, – это глотать подступающую слюну и почему-то пыхтеть.

– Простите, вы немой, наверно? – проговорил дед, как мне показалось, сочувственно.

Я вновь поднял взгляд на деда. В голове вдруг прояснилось. Виски отпустила скованность. Я снова сглотнул слюну и приготовился было кивнуть, как почувствовал резкий холод между лопатками.

Вместо кивка из моих полуоткрытых губ выскочило что-то непечатное, да до того громко, что прикидываться лишенным дара речи было бы некультурно. Лишен я был дара думать, вероятно, раз решился на эту долбаную авантюру. Казалось бы: ну что мне с того, что он читает эту книгу? Каждый день читает, одну и ту же. Просто странный дед. Просто какая-то книжка. Какого хрена я поперся узнавать, что на ней написано? Мама всегда говорила мне, что мое навязчивое любопытство до добра не доведет.

Говорила всегда, за исключением последних 843 дней. И еще нескольких, их точное количество я не помню. Когда родителей не стало, тогда, на мокром загородном шоссе, я думал, что и любопытство мое улетело в кювет и там осталось, погребенное под обломками легковушки. Видимо, и в этом я тоже ошибался. Слишком много ошибок для одного дня, Иван.

– А вы не тот юноша из квартиры на первом этаже?

Старик зыркнул за меня – и я по инерции посмотрел назад. Туда, на свои окна. Шея вернула голову обратно, а взгляд – на деда. Горло еще не успело избавиться от нагрянувшей сухости, да и язык отказывался подчиняться, поэтому я ограничился тем, что поводил подбородком из стороны в сторону, довольно интенсивно для убедительности. Слишком много вопросов, дедушка.

Мой собеседник кивнул и улыбнулся. В его зрачках читалось что-то трудноразличимое, но если бы мне дали перевести эти мысли, то среди расшифровки точно было бы «не верю». Я опустил голову, изображая то ли покорность, то ли поклон, не знаю точно, и, наконец, выдавил из себя: