Владимир Тимершин – Сибирский Робинзон (страница 7)
Охотничьи лайки бывают разные: некоторые любят работать по лосю, другие – по соболю, а третьи – по птице. Нет универсальной собаки, которой без разницы, на кого охотиться.
По злой иронии судьбы, талантливые псы долго не живут. К примеру, была у меня лайка по кличке Дымка, на редкость смышлёная и работоспособная собачка. Всего-то пять сезонов довелось с ней поработать, а потом, спасая мою жизнь, она погибла.
А дело было так. Как-то раз, в канун новогодних праздников, в село забрёл медведь. Деревенские псы кинулись было его рвать, но шатун так зарычал, что они трухнули и, поджав хвосты, разбежались по хозяйским дворам. Только Дымка и соседский кобель Байкал, не испугавшись, остановили исходящего злобой зверя.
Всем таёжникам известно, что обезумевший от голода шатун, шастающий в поисках съестного по селу, может много бед натворить, оттого его немедля, без всякой лицензии, отстреливать надо.
Помнится, в тот день я был во дворе, задавал скотине сено, и услышал неистовый, захлёбывающийся лай собак и злобный рёв медведя. По звукам понял: крепко держат хозяина тайги. Схватил заряжённое ружьё, второпях сунул в карман горсть патронов и бросился на шум. За околицей, напротив ближайшей к тайге избушки бабки Варвары, всё и случилось.
Запыхавшись и еле переводя дыхание, я не смог как следует прицелиться, и первый выстрел оказался неудачным – пуля пошла стороной и лишь чиркнула по плечу зверя. Шатун бросился на меня, а я, как назло, перезаряжая ружьё, замешкался. Казалось, ещё мгновение, и свирепый хозяин тайги подомнёт меня и начнёт с остервенением рвать. На моё счастье, отважные псы вцепилась в зад медведя. От боли зверь аж пошёл юзом и, резко развернувшись, лапой смахнул с себя Байкала, а Дымку поддел когтями. Пользуясь моментом, я дуплетом всадил в висок зверя заряд свинца. Медведь взревел, замотал головой из стороны в сторону и осел в сугроб… Второй выстрел уже не понадобился!
В итоге на снегу лежал бездыханный изжамканный зверем Байкал, а у Дымки вывалились внутренности, но она была жива и смотрела на меня виноватым кротким взглядом. Как мог, заправил кишочки в живот и, завернув собаку в тулуп, бросился в медпункт. Может быть, зашьёт фельдшер рану и всё обойдётся! Бегу в одной рубахе, холода не чувствуя, только слёзы ледяными бусинками падают на снег.
Почувствовал, стала стихать моя Дымочка… Кончилась! Развернулся и с мёртвой животинкой на руках тихо-тихо побрёл домой.
Навстречу с карабином наперевес несётся сосед Николай:
– Закиич, как ты? Завалил хозяина? А что с моим Байкальчиком?
Я лишь махнул рукой. Коля всё понял, как-то беззлобливо, по-мужицки, с горьким укором матюгнулся и, закинув «Сайгу» на плечо, понуро побрёл в край деревни. Невозможно представить, как я тогда сопереживал горю соседа! В один миг мы оба лишились верных помощников, честно служивших нам не за страх, а за совесть!
До сих пор корю себя за тот неудачный выстрел. Как же так, я, опытный охотник, пусть даже в задыхе, с такой близкой дистанции угодил в молоко?
Лет пять прошло, а Дымка мне до сих пор снится. Что тут поделаешь? На всю оставшуюся жизнь, будто родной человек, запала она мне в душу. А как иначе? Уж слишком много с ней было пройдено трудовых таёжных километров. А сколько мы вместе зверя добыли, и посчитать невозможно. Мотька была третьей выдающейся собакой, которую в лице моего старшего товарища и наставника по ремеслу Савелича, мне подарила судьба.
Как-то по весне я забежал к нему рубанок попросить, а он посмотрел на меня, хитро сощурившись, и заговорщицки произнёс:
– Рубанок опосля дам! Пошли, паря, я тебе что-то покажу.
В углу тёплого хлева, по соседству с кроличьими клетками, на охапке соломы лежала знаменитая на всю округу охотничья лайка по кличке Татка, а вокруг неё барахтались пять милых пушистых комочков.
Старик стал нарочито громко возмущаться:
– Японский городовой! Собака в колесе! Не знаю, с кем нагуляла! Вродя всё время в загоне тусилась. Одним словом, сучка – она и сучка есть, завсегда кобеля найдёт и при случае подставится. Я навроде как уже с соседом сговорился «породниться»: Мишкин кобелёк-то не чета хозяину – охотник первостепенный. В прошлом годе столько соболей нанюхачил, что Мишаня свою Людку в Тайланд отправил задницу греть! А здеся во какие дела! Но что мне с ними делать, с байстрюками этими! В омут?
За судьбу щенят я не переживал. Знал, Никита Савельевич их не утопит, ведь суровый с виду старик, фронтовик-снайпер, отправивший на тот свет пару десятков фашистов, по жизни был добрейшим человеком.
– Ну что, Закиич! Бери парочку байстрюков на удачу – кобелька, а можа, сучку. А там как карта ляжет. Еслив в Татку уродились сукины дети, будешь в шелках ходить, еслив нет, то двор сторожить будут, пока ты по тайге шаляешься!
– Возьму, возьму, Никита Савельевич! Мой-то кобель уже не охотник. Ослеп. Пора на покой его отправлять.
– Я те, паря, вот что скажу: ты своего, ёксель-моксель, пса не трожь. Он тебе вона сколько прибытка дал.
– Савелич, да Вы что! Как такое могли подумать! Я же не живодёр! Вот сколько суждено ему прожить, столько и буду кормить. Он службой пенсию и тёплую конуру заработал!
– Верно! Это я так, не подумавши, сбрехнул. Знаю, ты так и сделаешь! По справедливости. Собака ведь тоже тварь божья и к себе сострадания требует. Приходи через месяц за щенками. Выбирай, каких тебе оставить.
– А Вы кого посоветуете брать?
– Возьми вот эту сучонку белую в серых яблоках. Чует моё сердце, по соболю пойдёт. А кобелишку сам давай выбирай.
Мне приглянулся рыжий комочек, аппетитно сосущий мамкину грудь.
– Давайте вот этого возьму.
– Договорились! Совсем забыл! А ты, мил человек, зачем ко мне прибыл?
– За рубанком, полок в бане поправить хочу!
– А, за рубанком! Совсем памяти не стало. Сщас вынесу. Через пару месяцев я забрал хорошо прибавивших в весе, ухоженных и забавных милашек. В честь своей кошки, превосходной охотницы за мышами, сучку назвал Мотькой, а кобелька – Лютым, потому что он своей мастью, а позже и распутным поведением очень походил на своего тёзку, разухабистого соседского рыжего кота, подлеца и развратника, огулявшего добрую половину деревенских кошек.
Позднее, накручивая на одометр жизни вместе с лохматой бригадой таёжные километры, я убедился в истинности крылатой фразы: «Как назовёшь корабль, так он и поплывёт». Мотька с первых дней проживания на новом месте сразу же открыла «сезон охоты» на мелкую домашнюю живность. Она стала деловито бегать по двору, нюхачить, брать след «добычи» и, в конце концов, задавила пару месячных цыплят. Несмотря на некоторое недовольство близких, под угрозой жестокой кары – отключения Интернета – строго-настрого запретил им наказывать за подобные проделки юную следопытку.
Нельзя ставить в вину охотничьей собаке то, что она по природе своей обязана делать и для чего, собственно говоря, появилась на свет божий! Охота – смысл жизни лайки, и бить по нему чем-либо не стоит. Рукоприкладство приводит к тому, что из щенка вырастает трусливое, постоянно ждущее хозяйского тумака создание, неспособное с азартом и удовольствием работать по зверю.
Рыжий недотёпа Лютый за цыплятами не бегал, но и у него в детстве проявлялись охотничьи инстинкты. Он лаял и пытался уцепиться зубами за ножку только что родившегося телёнка Борьки. Даже получив от бычка пару ударов копытцем, занятия своего не прекратил.
Невооружённым взглядом стало видно, что во дворе у меня растут две хорошие охотничьи собаки, вот только предпочтения у них будут разными. Мотька будет работать по мелкому зверю, а вот Лютый – по крупному, и если у него случится выбор – бежать за соболем или сохатым, то он остановится на последнем. А как вы хотели? Не пристало ему, первому кобелю на деревне, носиться по таёжным буреломам за всякими мелкими зверюшками.
Мои догадки подтвердились. Мотька превратилась в наипервейшую в округе лайку-соболятницу, а Лютый – в лосятника.
В один из промысловых сезонов он поднял соболя, но, учуяв свежий лосиный след, забыл про всё на свете и ринулся за сохатым. Больше я своей собаки не видел. Наверняка получил удар копытом по буйной рыжей голове и сгинул.
В отношениях промысловика с собакой нет ничего более вредного, чем панибратство. Некоторые охотники сюсюкаются со своими четвероногими напарниками, спят в избе чуть ли не на одних нарах, а потом недоумевают и наказывают собаку за то, что она плохо работает. А чему здесь удивляться? Животное интуитивно почувствовало власть над хозяином и взяло его на ментальный поводок.
Я, к примеру, несмотря на мороз под сорок, в избу собаку не пускаю. Вечером накормлю её от пуза, и она спит себе спокойно в катухе. Сытой псине, как и любому зверю, мороз не страшен.
С собакой нельзя миндальничать, и за проступок должно последовать неизбежное наказание. Только надо это делать с умом, так, чтобы животное понимало, за что его наказали.
К примеру, бывает так, что охотничьи собаки по ночам бегают и сдёргивают приваду на капканах. Ошибка неопытного охотника в том, что он сразу же начинает бить собаку, а она, бедная, не понимает, в чём дело, за что, собственно, её наказывают, и, как следствие, начинает бояться хозяина и плохо работать по зверю.