Владимир Тимершин – Сибирский Робинзон (страница 3)

Поутру на волчьих тропах, ведущих к остаткам сохатого, установил пару тщательно замаскированных капканов и несколько стальных петель. Стая обязательно вернётся, и тогда, если повезёт, хотя бы один волк да угодит в ловушку. В этом случае, кроме денег, вырученных за шкуру, ещё и премия от районной власти полагается. Что ж, через пару недель вертаться буду – там и посмотрю, каким местом мне удача повернулась.

Конечно, по-хорошему, надо бы пойти по следу покалеченного разбойника и добить зверя, однако даже на трёх лапах он ускачет так далеко, что на погоню придётся потратить уйму времени. Впрочем, волк-инвалид всё равно не жилец и вреда зверью таёжному не принесёт.

Я и мои собратья по ремеслу специально волка не бьём – уж больно хлопотное и материально затратное это занятие. Хищник – на редкость умное, осторожное, хоронящееся от человека с ружьём животное, и даже если охотнику всё-таки удастся перехитрить серого, то доход от продажи шкуры и премия администрации едва ли покроют все затраты, связанные с охотой.

Нередко случается так, что попавший в капкан волк сам себе отгрызает лапу и уходит, а чаще всего члены стаи съедают несчастного. В таком случае охотнику-волчатнику, потратившему немало времени и уйму дорогого бензина, поселковым чиновникам и предъявить нечего.

В нашей черновой тайге с её труднопроходимым буреломом волка почти нет, поскольку основным объектом его охоты является северный олень, кочующий по редколесной притундровой тайге, где легче из-под снега копытить ягель.

Там, в северных улусах, волки для оленвеодов настоящее бедствие. Ущерб охотничьих и фермерских хозяйств от бесчинств серых разбойников исчисляется миллионами рублей. Но чем измерить горе пастухов-оленеводов, лишившихся из-за кровожадных бандитов средств к существованию?

Это только в школьных учебниках зоологии волк – благородный санитар леса, который, охотясь исключительно на ослабленных и больных животных, спасает поголовье от эпидемий.

В жизни всё иначе. Весной, начиная с апреля, у важенок начинается отёл, и значительная часть новорождённых телят попадает прямо в желудок хищника. Объявившаяся поблизости волчья стая не успокоится, пока не растерзает последнего оленёнка.

Зачастую обнаглевшие хищники, пользуясь беззащитностью домашнего скота, режут пасущихся на вольном выгуле коров, овец, лошадей. Тут уж не до сантиментов, и вопрос ставится ребром: кто кого!

Поставив ловушки, я вернулся в избу, выпил на дорожку чаю вприкуску с краюхой хлеба, шматком сала и луком, подцепил к снегоходу доверху набитые поклажей сани и тронулся в путь.

Какая же нужда сподобила меня уже в конце промыслового сезона забрасывать на крайнюю проходную избу столь необходимые для таежного быта припасы – соль, сахар, крупу, рыбачьи снасти, посуду, инструмент, кое-какой строительный материал, общем, всё то, без чего таёжнику никак не обойтись?

Всё просто: за последние годы цены на пушнину – за исключением соболя – упали, и хотя сейчас за него платят больше, всю выгоду от повышения цены съела инфляция. Вырученных за шкурки средств едва хватает, чтобы свести концы с концами. Вот почему на семейном совете решили для дополнительного приработка заняться набирающим силу экотуризмом.

Последняя проходная изба с живописными горными пейзажами, полным отсутствием назойливого гнуса и знатной рыбалкой как нельзя кстати подходила для будущей задумки.

В сентябре из-за мелководья, вызванного необычайно засушливой осенью, весь груз по воде забросить не удалось. Поэтому для обустройства будущей туристической базы почти полтонны груза пришлось везти по весеннему насту на санях-волокушах.

В конце мая, сразу же после последнего школьного звонка, я вознамерился вместе с сыновьями добраться на лошадях до крайнего зимовья и приступить к обустройству турбазы. Требовалось положить в бане пол, соорудить лабаз для продуктов и навес для кухни, расчистить место под будущие палатки и переделать ещё массу мелких, но столь необходимых для проживания туристов дел.

Рассчитывали потратить первую заработанную копейку на то, чтобы к следующему сезону срубить из пихтача пару гостевых избушек. Пусть народ, уставший от благ цивилизации, вдыхает аромат пахнущих смолой стен, отдыхает душой и телом, набирается сил перед возвращением в городские ка-менные человейники.

Итак, попутно проверяя путики, я двинулся в последний переход до будущей «турбазы» – последнего на участке приюта зверолова. Выхода пушнины почти не было. Раньше меня капканы и кулёмки «проверила» росомаха и растерзала попавших в них зверьков. Похоже, это тот самый зверь, который крутился у останков лося.

Беда, если росомаха объявится на охотничьем участке. На редкость умный и пакостливый зверь будет ходить след в след за охотником, сдёргивать приваду с капканов, а когда он покинет зимовье, заберётся внутрь и устроит погром. Из-за свирепого нрава этого зверька размером со среднюю собаку остерегаются не только волки, но и сам хозяин тайги – медведь. Настроение испорчено. Надежда на хороший доход, а значит, и на покупку нового «Бурана», рухнула.

Ближе к полудню задул юго-западный ветер. Потеплело. Небо заволокло свинцовыми тучами, пошёл снег, быстро превратившийся в буран.

Пурга в тайге не страшна – это вам не чистое поле, и деревья не дают ветру набрать силу. Однако спросите любого таёжника, что для него лучше: мороз под сорок или снежный буран? Не задумываясь, ответит: мороз. В стужу можно заниматься промыслом, а в метель – нет. Опять же порой на ловушки столько снега навалит, что они под его тяжестью самопроизвольно срабатывают. Приходится на «Буране», а где уж не пробиться – на лыжах открывать путики, вызволять из-под снега капканы, кулёмки и вновь их настораживать. Поверьте, торить на «Буране» по только что намётанным сугробам путь – занятие неблагодарное и весьма потозатратное.

По моим расчётам, до зимовья, где можно в тепле переждать непогоду, оставалось километров пять – а это, как ни крути, несколько часов изматывающей езды.

Но не тут-то было! Человек предполагает, а бог располагает. Строптивая река преподнесла неприятный сюрприз в виде огромной промоины, объехать которую по льду не представлялось возможным. Пришлось свернуть в тайгу и по берегу искать объезд.

Ветер усилился, и начался настоящий снежный шторм, который срывал с верхушек деревьев охапки снега, и они, рассыпаясь холодной белой пылью, вместе со снегопадом ещё более затрудняли путь. После бесконечного откапывания проваливающегося по брюхо «Бурана» я понял, что затемно добраться до избушки едва ли удастся, поэтому надо готовиться к ночёвке в тайге.

Сильный снегопад с порывами ветра не позволит развести костёр. Значит, придётся из лапника соорудить шалаш и забраться прямо в одежде – в куртке и штанах – в спальник. Перспектива остаться зимней ночью без тепла удручала. Что же делать? Надо подумать. Вспомнил! Не далее километра отсюда есть пещера. Там можно развести костерок и переждать вьюгу.

Как же тяжело мне далась эта тысяча метров! Только поздним вечером добрался до спасительного убежища. Особенно труднопреодолимыми оказались последние триста метров пути. Вход в спасительную пещеру располагался на небольшом косогоре, усыпанном валунами, – надо было ещё умудриться протиснуться между ними на снегоходе с широкими санями-волокушами на буксире.

Оставив «Буран» с прицепом у входа под скалой, я, несмотря на умиротворённое поведение лайки, всё-таки осмотрел место на предмет присутствия шатуна, после чего с опаской, держа ружьё наперевес, шагнул в подземелье. Внутри пахло сыростью, но благодаря тёплому притоку воздуха из каменных недр было гораздо комфортнее, чем снаружи.

Отварил в котелке слепленные на новогодние праздники всей семьёй пельмени, попил чайку и стал укладываться спать. Накидал на спальное ложе пихтовые ветки, снял штаны, суконку, подложил под голову рюкзак и в кальсонах залез в спальник.

Навалившаяся усталость мешала сосредоточиться на чём-то конкретном, в голове кружил нескончаемый хоровод мыслей. Это странное чувство трудно описать словами: оно словно пряталось от понимания в глубинах подсознания, выказывая своё присутствие лишь смутной, ничем не объяснимой тревогой.

Сознание безуспешно пыталось разгадать причину этой непонятной внутренней боли, но разум оставался пустым и бессильным перед тайнами души. Время тянулось медленно. Казалось, я жду чего-то важного, страшного и необратимого. Чувство щемящей тревожности нарастало, и хотя глаза закрывались сами собой, сон не приходил.

Неизъяснимая грусть заставляла вновь и вновь возвращаться мыслями за горизонт бытия, откуда никто не возвращался и куда невозможно заглянуть, не оставшись там навсегда. В момент размышлений о бренности жизни я вдруг вспомнил, что подземелье и его окрестности пользовались дурной славой.

Верные традициям, суеверные эвенки вообще обходили здешние окрестности стороной, считая, что злой дух Сирикта, поселившийся здесь, наказывал охотников, осмелившихся нарушить его покой. Во всякую чертовщину я не верю, но как тогда объяснить то, что несколько человек бесследно исчезли в этих местах?

Перед тем как уйти к предкам, один старик-эвенк рассказывал мне, что когда-то в тут у него бесследно пропал отец. Целую неделю бывалые охотники всем родом искали пастуха. Безуспешно! Был человек – и вдруг вместе с оле-ньей упряжкой и собаками будто сквозь землю провалился. Отчаявшаяся вдова попросила шамана покамлать. Может, скажут духи, куда исчез её любимый Тыманча, оставив её вдовой с тремя сыновьями? Когда колдун вышел из транса, выглядел он весьма озадаченным – охал, ахал, бормотал что-то несвязное, непонятное и наконец стал рассказывать несчастной вдовушке о том, что поведали духи.