Владимир Степанов – Приключения Букварева, обыкновенного инженера и человека (страница 8)

Подруги выговорились и примолкли. Муза отдалась горестным и мстительным чувствам, а Люба, покачивая на руках Ленку, стала перебирать в памяти поступки и высказывания мужа и свое отношение к нему. Она пыталась разобраться в атмосфере, которая сложилась в семье с появлением детей, особенно после рождения Ленки. Букварев стал задумчивым и нервозным, он быстро устает и раздражается по пустякам. Нет в нем прежней азартной тяги к работе, ничему не радуется, не делится с ней ничем. Раньше рассказывал о служебных делах, советовался, спорил. И она его понимала, ей было спокойно с ним, беспокойным. Нынче же он или вовсе равнодушен или частенько срывается на крик. Теперь вторую неделю вообще молчит. Приласкает на пару минут ребятишек и уже глядит в сторону, ему с ними скучно, словно они надоели ему. Питается по столовым. В чем дело? Разлюбил жену и семью? А почему? Нашлась другая женщина, лучше жены? Вряд ли. Он бы в таком случае честно признался… Или пока не решается, обдумывает? Нет… Неприятности по службе? Но он же старателен, способен, и никогда к нему не было никаких претензий. Случайно ошибся? Так его бы поняли и простили.

«Что с ним? Не мог же он в тридцать лет потерять интерес к жизни, к работе, к семье. Он никогда не разбрасывался, не увлекался ни кутежами, ни гулянками. Но гложет его какой-то червячок. Неужели в чем-то повинна жена? Что я могла проглядеть? Стала хуже? Неряшливее. Нет. Я не неряха. Ну, к косметике равнодушна, за модами не гонюсь. Так он и сам это одобрял. Ему чем проще, чем естественнее — тем лучше. Конечно, с детьми много забот, суматоха. Ни бабушки, ни тетушки в помощь нет. Но ведь и этому он радовался, как любому естественному проявлению жизни. Он всегда был порядочным человеком. И о просторной квартире позаботился, о детской мебели, об игрушках и других вещах. С авоськой по магазинам бегал, пока сидела я безвылазно с маленькими дома».

Многие из знакомых женщин наверняка завидуют жене Букварева. А счастлива ли она? До последнего года они вслух признавались друг другу, что счастливы. А теперь? Не стало у них того взаимного горячего влечения. В их отношениях зазвучали холодные нотки.

Она уже и не надеется, что вечером, придя с работы, муж еще с порога заявит о себе какой-нибудь шуткой, по-хозяйски застучит ботинками в прихожей. Радость и бодрость приходили вместе с ним. Хорошо тогда было выбежать ему навстречу, остановиться и знать, что он тут же поцелует ее в щеку, подбросит вверх сильнющими руками, закружит по комнате. И детишки глядят празднично, и жена счастлива. А муж повалит ребят на диван, шутливо намнет им бока, а потом усадит их перед собой, снимет с гвоздя гитару и будет петь, пока жена готовит ужин.

Так было недавно. Теперь все иначе. И не поймешь, в чем дело…

— А я, Муза, ничего не знаю и не подозреваю. И ничего делать не буду, — задумчиво проговорила Люба.

В душе она все же была недовольна мужем.

Он, общепризнанный умница, заводил семью в тупик.

— А я все знаю и давно решила, что делать, — жестко подвела итог Муза. — Они у меня, как миленькие, приползут! Извиняться и подлизываться, в ногах валяться будут! Как только я узнаю что-нибудь определенное, так прихожу к тебе. И мы действуем вместе, — продолжала Муза уже не столь категорично. — Нельзя им все прощать. Хватит!

— Муззальчик! — грустно сказала Люба. — Это бабье лето на тебя странно действует. Брось! Гляди, какая на улице красотища. И думы наши женские должны быть в такие дни красивыми.

— Жди осенью лета! — фыркнула Муза.

— Злая ты стала…

— Будешь злой!

— Конечно, если все, что ты сказала, — правда, и если мы вынуждены кому-то жаловаться, то нельзя так жить, — проговорила Люба, стараясь вложить в свои слова двоякий смысл, как бы отгораживая себя от подруги. Но Муза поняла ее только по-своему и согласно кивнула, решив, что они теперь заодно.

— Об одном прошу. Если сгоряча решишься без меня идти к ихнему начальству, то про Букварева ничего не говори. Я уж сама… — попросила Люба.

Муза смерила ее холодным взглядом, вздохнула и распрощалась без поцелуев.

ПОЕХАЛИ!

Шоколадная «Волга» уже минут пятнадцать томилась в укромном условленном месте, которое выбирал Губин. Нетерпение сидевших в ней, казалось, передалось и машине, и она готова была сорваться с пятачка старого щелястого асфальта за сараями и рвануться во всю мощь по просторной и, по случаю раннего субботнего утра, безлюдной улице. Только шофер, привыкший к каждодневному ожиданию начальства, был спокоен и, кажется, даже дремал. А сидевший рядом с ним Букварев изнывал и нервничал до последней степени. Ему было не до красоты утра. Не бодрил его и свежий воздух, заполнивший салон и вытеснивший запахи бензина и табака.

— Сам не пойму, старик! Твердая договоренность была. Обещали быть ровно в семь именно тут, чтобы нам у подъезда не маячить, — недоумевал и Губин, беспокойно поворачивая голову то к боковому, то к заднему стеклу. Шофер едва заметно скривил в улыбке рот и тут же нагнал на себя безразличие, даже глаза прикрыл, но Букварев эту усмешку заметил и вознегодовал еще больше.

— Еще пять минут, и все! — срывающимся голосом заговорил он. — Уедем одни куда глаза глядят. На черта тебе сдались эти попутчицы! И так от баб прохода нет, дышать нечем и ступить некуда! Побудем без них хоть в выходной!

— Да ты что! Слово дано. Посиди малость, я к ним схожу. Куда уж так-то спешить? Целый день впереди. С твоим нетерпением испортим все. Будь человеком. Ведь дело-то тут  т а к о е! — запротестовал Губин, многозначительно и с подмигиванием делая ударение на последнем слове. Он критически оглядел свои заношенные сапоги, мятый брезентовый балахон, что-то поправил в одежде и полез из машины. И хоть выглядел он в своем походном облачении отнюдь не парадно, зашагал независимо, подняв голову, будто ходил тут сотни раз и не Аркадия Аркадьевна какая-то, а он, Губин, командует в этой серой пятиэтажной коробке общежития.

Букварев, болезненно сморщившись, злым и тоскливым взглядом провожал друга до самого подъезда. Он изнемогал, но начатое надо было как-то доводить до конца. Шофер лениво зевнул, безразлично глянул на часы и опустил лоб на баранку.

Пяти минут еще не прошло, а Букварев успел мысленно изругать Губина последними словами вдоль и поперек, припомнив, кажется, все неблаговидные факты из его биографии. Да и как не ругать? Мало того, что уговорил на это сомнительное мероприятие, так еще изволь ждать неизвестно сколько. Этого только и не хватало. Куда еще ниже-то падать?

«А все-таки хочется уехать сегодня куда-нибудь. Позарез надо уехать. И неважно куда и с кем. Какая разница? — тут же подумал он, честно покопавшись в своей душе. — Уехать хоть на день от всего, что обрыдло…»

Но тотчас молча возразил себе:

«А куда? С кем? К чему?.. От своих дум, от себя не убежишь… Все равно останешься самим собой… Глупец я, слабак и психопат. Такому и поделом… Прав Губин…»

Часы «Волги», не устававшие таращить свой круглый, удивленно-подсвеченный глаз, отсчитали перед Букваревым еще десять минут, а он этого и не заметил. Все расплылось перед ним в бесформенное подрагивающее от работающего двигателя месиво отвратительно нестойкого цвета…

Час тому назад жена остановилась перед ним в прихожей и поинтересовалась с жалкой улыбкой:

— Опять на весь день?

В ответ он только крякнул и в сердцах топнул не до конца натянутым на ногу сапогом.

— Не грибов, так спиртного найдете… Или еще что-нибудь поинтереснее, — сказала Люба обиженно, осуждающе и, если разобраться, справедливо.

— С тобой, что ли, целый день обиды пересчитывать? — сдерживаясь, но все же с яростным придыхом ответил он. — Пойми: надоело! Устал! И вообще… Все надоело!

— Дети тебя скоро в лицо забудут. Хорош отец, — упрекнула Люба.

Букварева затрясло. Он сдернул с вешалки плащ и шляпу, сунул их в корзину и опрометью выскочил из квартиры. Одевался на ходу, на лестнице. И все повторял, едва не скрипя зубами: «Хороша женушка… Хороша!.. В самое больное место норовит уколоть, с утра испохабить настроение».

Поостыв на улице, он уже склонялся к мысли, что и сам хорош, докатился… И все это бесило его и ломало… А тут вдобавок еще неумеренно бравый, подмигивающий и улыбающийся в ожидании сладкого Губин! И эти растяпы девицы, конечно же, умышленно затягивающие опоздание, чтобы набить себе цену! И ухмылка шофера! Раздражало его даже солнце, грустное и мудрое сентябрьское солнце, которое изо всех сил старалось успокоить, обласкать и согреть озябший и отсыревший за ночь город…

И Буквареву снова захотелось как-то оправдать себя: «Чего я дергаюсь? Не все ли равно, как пройдет эта суббота, если все надоело? В любом случае лучше, чем дома, особенно после столь «приятного» разговора с женой… Рассеюсь, отдохну… В самом деле, Губин в жизни ориентируется лучше, он — натура цельная и крепкая. Ему все ясно. Позавидуешь! И почему бы не поучиться у него уму-разуму?.. Впрочем, если уж учиться стыдновато, то хотя бы понаблюдать за ним. Ради любопытства. Или пожить хотя бы денек по-губински. Самая настоящая разрядка, лучше всякой рыбалки», — усмехнулся Букварев и, пожалуй, успокоился.

Быстрые шаги, приглушенный девчоночий смешок и приторный голос Губина — все это разом донеслось до Букварева. На заднее сиденье машины неумело взобралась плотная большеглазая совсем еще молоденькая девчонка. На нее нельзя было не оглянуться. Ярко-зеленая куртка девчушки из синтетики заглушила своим шуршанием все другие звуки.