Владимир Степанов – Приключения Букварева, обыкновенного инженера и человека (страница 7)

Муза влетела в квартиру Букваревых, словно сияющая жар-птица, готовая и смеяться и плакать от радости и умиления. Она порывисто обняла и зацеловала Любу и заметалась, не в силах ни мгновения устоять на месте; она всплескивала руками, ахала, вскрикивала, перескакивала с пятого на десятое.

От ее цветастого брючного костюма, от ее восклицаний в квартире стало шумно, светло, ярко, будто ворвался сюда резвый летний гром с солнечным дождиком и праздничной радугой. Муза искренне всплакнула, остановившись, наконец, перед Любой, но и тут непроизвольно ли, намеренно ли принимала такие позы, которые как можно выгоднее рисовали стройность и изящество ее фигуры и костюма.

— Тетя! — с восторгом позвала из своего манежика в углу комнаты годовалая Ленка, переступая крепкими ножками в ползунках, и взвизгнула, показала на гостью пальцем, приглашая брата разделить ее радость.

Но старший Генашка по-отцовски нахмурился, отвернулся и пошел к своим игрушкам.

Муза отдышалась и заговорила уже не столь пылко, но все же с азартом, с тем лихачеством, с каким частенько разговаривают немолодые, но и не старые женщины-подружки один на один.

— Не по сезону, скажешь, вырядилась? А мне наплевать. На улице листва такая пестрая, праздничная, разноцветная, солнце, небо — вот я и зашалела. И почему бы нет? Возьму вот и покрасуюсь, и подурю в свое удовольствие!.. Последние ведь деньки. На носу грязь и осень… А потом здешняя зима, мрачнее овчинного дырявого тулупа! — она еще хотела добавить что-то более пикантное и уже подмигнула Любе, но заметила в манежике Ленку, опустилась перед ней на колени, затормошила ее, сама задохнулась… И заспешила доставать из раскрытой сумочки конфеты и совать их детям.

— А ничего я в нем, Любаша? Смотрюсь? — столь же неожиданно перевела она разговор снова на свой костюм. — Муж недавно подарил. И не говорит, где достал, прощелыга. Перешивать почти не пришлось, словно с меня мерку снимали.

Муза покрутилась перед трюмо, поправила и без того безукоризненную укладку волос, темных и по-девичьи пышных, поразглаживала набивные цветы на груди и бедрах.

— Нет, мы еще хоть куда, Любаха!

— Ты все такая же попрыгунья, Муззал, — сказала Люба. Она обрадовалась гостье, хотя последние годы и чувствовала к ней что-то вроде неприязни.

А Муза все охорашивалась перед зеркалом. Поворачивалась то одним боком, то другим, закидывала голову, принимая позы, заимствованные из журналов мод. Перепробовала все дежурные улыбки: обольстительные, просто веселые, строго-любезные, лукавые. Пыталась она, чуть приседая, улыбаться «по-дьявольски», улыбаться заразительно, а затем «безумно-бешено», но в конце концов склонила голову набок и застыла с улыбкой горестной… Словно поразила ее крайне неприятная новость или стряслась с ней великая беда. Лицо стало обиженно-плаксивым, она расслабленно подошла к дивану, села и замерла, даже ногу на ногу не положила. Опустила подсиненные глаза, выражая молчаливую скорбь.

— Что-нибудь случилось? — спросила Люба. Она не завидовала новому костюму подруги и внутренне не одобряла ее манеры. Она знала, что Музе время от времени надо пооткровенничать, посплетничать, посетовать на что-нибудь. Много раз изливала Муза свою душу перед подругой, а выговорившись и наохавшись, насидевшись с Любой в обнимку, успокаивалась и снова становилась разбитной и неуемной, «Муззалом».

Но в этот раз Муза вместо нетерпеливых и подробных откровений холодновато поглядела на Любу и резко заявила:

— Не притворяйся, что ничего не знаешь. Или тебя это не волнует?

— Да ты о чем? — искренне удивилась Люба. Муза скривила губы и заговорила сухо, ядовито.

— Конечно… Твой Букварик выше подозрений… Всегда так считалось. Только открой свои голубые поблекшие глаза, подумай неглупой головой и поймешь, что никому теперь верить нельзя. Ты вон за собой не следишь. На шее морщины, под глазами… Совсем не та стала. И одета…

— Да у меня же дети! Мне не на балы ездить, — запротестовала обиженная Люба.

— А муж твой? Не делай такие глаза. Он все время на людях. В институт ходит каждый день, в другие учреждения. А там все новенькие появляются… Не чета нам, старухам. У кого глаза не разбегутся! Новенькие-то знаешь теперь какие? Они больше глядят на таких, как наши мужья, — с зарплатой, с положением. На молодяшек им тьфу! Они видят, что молодой по миру ходит, а старый семью кормит. А одеваются-то как! Все у них обтянуто, все подчеркнуто и выпячено… А улыбочки какие? А что у тебя? Ребячий писк, шум, стирки, пеленки, сама растрепанная… И обои вон умазанные. И люстру такую пора бы выкинуть, и ковер…

— Да ведь дети, Муза! Они умазали… Куда я их дену? Живем мы четверо на одну зарплату…

— Вот-вот! Оттого и жди от него капризов, недовольства, ссоры. Показной или настоящей, специально придуманной или нет. А потом он дверью хлоп — ищи ветра в поле. Сиди одна, кукуй, а он…

— Да что ты говоришь-то? Одумайся! Что ты знаешь-то? Что и кто наплел? — защищалась Люба, явно пораженная словами Музы.

— Ага! Волнуешься? Давно пора, — торжествовала Муза. — Ты вот ничего не подозреваешь, а я кое-что уже узнала. Не случайно я мой, и твой в последнее время носы от дому воротят. На стороне у них интерес, это точно. Я по своему это всегда определяю. У него уж бывало… Подступилась к нему в этот раз, а он начал придуриваться да ерунду молоть. И твоего на этот раз приплел! Проговорился или от себя удар хочет отвести, на двоих вину разделить — не знаю. Но такой подлости, чтобы непричастного с грязью мешать, за ним еще не водилось. Треплется, что подыскали они с твоим Василием каких-то девиц и хотят с ними на пикничок в лес. Он всегда у меня что-нибудь близкое к правде говорит, чтобы я не поверила, думала, что он сочиняет мне назло, разыгрывает. Я его изучила. Нечистое дело мужички затевают. Мой-то уж так изворачивается! Видно, понял, что сам себя выдал. Но слышу как-то — по телефону сахарным голосочком разговаривает, имен не называет, так что и не поймешь, с кем говорит. Но таким тоном он только с девицами… И Васино имя назвал. Я уж и за волосы его драла по-настоящему, по всей квартире таскала, а он что… Только ржет, как конь, да целоваться лезет. А гляжу ему в глаза — бегают глазки, масляные, вороватые. Ты ведь у своего не поинтересуешься. Веришь ему… Как вы с ним живете-то в последнее время?

— По-старому вроде, — слегка растерявшись, не сразу ответила Люба.

— По-старому! — с осуждением проговорила гостья. — Вам по-новому надо жить, если детей завели. Он у тебя больше должен заботиться о доме да семье.

— Так ведь всякое бывает. Как у всех, — оправдывалась Люба.

— Вот именно. У всех-то — измены сплошь да рядом, скандалы… И разводы!

Люба вздохнула и сказала грустно:

— Насильно мил не будешь. Я своего Букварева и удерживать бы не стала, если бы заговорил о разводе.

— Ну и дура! Тебе, значит, все равно? Нет, пора принимать меры.

Люба молчала, рассеянно уставясь в окно.

— У вас же дети! Что твой Букварев думает своей лобастой головой?! — вскрикнула Муза.

— Перестань! — уже раздраженно одернула ее Люба.

— Нет! Не переставать надо, а начинать! И вместе! Я могу плюнуть на своего. Мы бездетные. Пусть убирается от меня на все четыре стороны. Эка невидаль, Губин! Ни одной юбки не пропустит! А ведь твой-то посамостоятельнее, ты же его так любила! Как ты будешь без него? Кому нужна со своим хвостом, с двумя-то ребятишками? Жалко мне тебя, Любка!

— А кто собирается разводиться? — вскрикнула и Люба. — Вообразила себе бог знает что и меня расстраиваешь.

— А ты дурочка влюбленная, оттого и слепая! И глухая! Любой крест готова нести, а я не понесу, нет! — Муза откинулась на спинку дивана и задергалась, зарыдала по-серьезному. — Ой, до чего надоело мне все это! — давясь слезами, приговаривала она и зажимала рот надушенным платком.

У Любы тоже глаза были на мокром месте… Но она сдерживалась и только хмурилась. Рядом были дети, и Люба изо всех сил старалась овладеть собой. Но Генашка уже что-то понял.

— Папа сделал плохо? Он уйдет от нас? — тихо спросил он, переводя взгляд с гостьи на лицо матери. И тут запоздало, но во всю мочь разревелась Ленка.

Люба встрепенулась. Она подхватила дочь, прижала к себе и Генашку, который набычился и уже готов был сказать гостье что-то грубое.

— Что вы, заюшки! — поспешно и тепло заговорила Люба. — Папа у нас хороший. Папу надо любить и не мешать ему работать, — приговаривала она. — А тетя сейчас успокоится и будет веселой. Иди погуляй, — предложила она Генашке.

— С ружьем? — Глаза Генашки тотчас блеснули надеждой и азартом.

— Можно и с ружьем. Только не пали там, как в прошлый раз.

Генашка сорвался с места и через мгновение грохнул дверью. С лестничной площадки донеслись его затихающие воинственные возгласы. Любе стало чуть-чуть легче.

— Не надо бы нам так при детях, — сказала она утихшей подруге.

— Ради детей и надо что-то предпринимать, — устало возразила Муза, утирая лицо перед карманным зеркальцем.

— У меня нет ни причин ни желания что-то предпринимать, — задумчиво проговорила Люба. — И так хлопот полон рот. А и была бы причина — так никакие меры не помогут.

— А по-моему, так надо пожестче держать в руках их, паразитов, — снова ожесточилась Муза. — Житья им не давать! Мой уж вон до чего допрактиковался: бутылку заглотает — и хоть бы что. Шляется по городу, а жена — сиди жди… Нет, я не постесняюсь и к начальству ихнему сходить. Только надо нам действовать заодно, раз они так спелись. Поэтому и пришла. Постыдят их там — поймут, что семья — это не воля вольная. У меня они не отвертятся, голубчики!