Владимир Степанов – Приключения Букварева, обыкновенного инженера и человека (страница 6)

— Даешь ты! — Губин поглядел на него, как на больного, и снова хохотнул. — Не те времена. Без проекта банк ни копейки не даст на стройку.

Теперь уже Букварев смотрел на Губина, как на глупого. А Губин улыбался. Он готовился сразить друга последним козырем.

— Ты бы хоть открыл папки-то, — с похохатыванием сказал он. — Погляди там на эту вот страничку. — Губин сам раскрыл папку. — Чье тут факсимиле поставлено? Шефа! Что он тут пишет? А вот что: «Проект вполне удовлетворительный, отвечает исходным данным и сегодняшним техническим требованиям к промышленно-транспортному проектированию. Заслуживает внимания предлагаемое удешевление стоимости производства работ. С. Воробьихинский, директор», дата, сегодняшнее число. Как тебе это нравится?

— Когда ты успел? — спросил Букварев и глянул на друга с явным сожалением.

— Я прихожу на службу не к девяти, как все, а к восьми, как шеф. Вот и… Успел потолковать с ним на утреннем свежем воздухе, который, как известно, положительно влияет на настроение и побуждает к деятельности. И шеф поддержал мои идеи столь же определенно, как возражаешь против них ты. А возражаешь ты от скверного самочувствия, потому что и к девяти-то часам ты опоздал минут на семь. — Губин перевел дух, изучая выражение лица Букварева, и продолжал: — Я понимаю, ты можешь пойти к шефу и высказать свои сомнения. Он тебя выслушает и вместе с тобой поохает. Он тебя, как и все, любит. Сам знаешь. Но если мне он сказал, что проект вполне удовлетворительный, то тебе скажет, что всесторонне хороший. Я его подготовил к твоей возможной реакции, и он за это меня даже по плечу потрепал. И добавил, что в институте не один Букварев умеет хорошо работать. Но я не горд и ценю старую дружбу. Поэтому открою тебе еще одно сомнительное место в проекте — карьеры. Тут я тоже кое-что поставил наугад. Но там же такой рельеф! Низины и холмы. Морена. И должны, обязательно должны быть там пласты песка. Там и сосновые песчаные сопки рядом. Помнишь? И куртины боров-беломошников тоже должны стоять на песке. Там сам бог велел строителям открывать новые залежи, делать карьеры и брать немалые вознаграждения за эти рацпредложения. Так везде делается. И строители будут рады такой возможности, нам спасибо скажут не раз. Особенно итээр и руководители. Они первыми с рацпредложениями выплывут. Для них это золотая жила. Я все учел. И еще…

— Не хвались. Не к чему. Я тебя знаю. А сегодня я не то что к шефу… Я сейчас вообще отсюда уйду, — с грустной усмешкой, но совершенно спокойно сказал Букварев. — Не подумай, что из-за твоего проекта разволновался. Просто оголодал. Не ел сегодня и не пил ничего. А с женой — точно: никогда не ожидал, что я могу орать дома… Так-то. Дожили мы с тобой…

Букварев встал из-за стола и пошел в коридор.

— Но все же поставь свою подпись! — крикнул ему вслед сбитый с толку Губин. Такой выходки от добросовестнейшего и дисциплинированнейшего Букварева он не ожидал, оттого, наверное, и понял его неправильно, больше думая о своем деле. Он выскочил вслед за другом: — Не дури, Васька! Плетью обуха не перешибешь!

Букварев даже не оглянулся, только саркастически скривил рот. Он шел и слабо отмечал, что на улице неярко разгорался ласково-грустный день бабьего лета. От асфальта, от погрубевших до звона тополиных крон тонко струилось размягчающее тепло. Над домами висело невысокое солнце с лицом женщины бальзаковского возраста. И на перекрестках метался довольно свежий, почти холодный ветерок.

Букварев ни о чем не думал, только слегка удивлялся напавшим на него равнодушию и отчаянию. Машинально зашел в ближайшую столовую, и, завтракая, с удовольствием ощущал, как голова освобождается от неприятной тяжести, словно продувает ее живительным сквознячком, как обретают привычную силу и упругость мышцы. Он был рад и этому. Но радость оказалась слабой и сомнительной. Он вышел из столовой и снова почувствовал тупое уныние, раздражение, недовольство собой и всем, что окружало его дома и на работе. Ноги в институт не шли. Это тревожило и будило мысли.

«Ну, что я? Кто? Губин, пожалуй, прав, что я — обыкновеннейший человечишка, сошка или мошка, которой, как и всем, прежде всего нужна кормежка, а потом уж какая-то степень самоутверждения. Впрочем, когда человек осознал свою ничтожность, ему и самоутверждение ни к чему. Ничего он не изменит в этой, раз и навсегда заведенной машине жизни, которая иногда кажется верхом совершенства, а порой — и скрипучей расхлябанной телегой. Есть в ней, среди миллионов деталей, один малюсенький винтик — Букварев. И если вывинтится он и выпадет в дорожную пыль — а он уже, считай, выпал — машина жизни — о эта предусмотрительная машина! — едва ли оглянется на него, а тотчас на ходу заменит его запасным винтиком и, пожалуй, винтиком более высокого качества, чтобы набирать скорость в соответствии с заданной программой.

Так зачем винтику Буквареву позиции и позы, принципиальность и индивидуальность? Все это для машины только помеха, как заусеницы на деталях. Оботрет она эти заусеницы или другие неровности и недостатки в шлифовке — и закрутится деталька, как миленькая.

Но нет, не согласен я с этим. У меня, кроме двигательных и опорных функций, есть еще способность мыслить, анализировать, что-то предлагать! Значит, надо набраться воли и оставаться самим собой, уважающим себя и стремящимся преодолеть обыденность? А как этого добиться, если вокруг Губины, Воробьихинские и подобные им. Для них я просто смешон в своей мнимой исключительности…

Получается, что я глупее Губина? Он циник, во многом ограничен, но зато спокоен и весел. Он охотно признает себя обычнейшим из смертных и доволен. Он по-своему гармоничен и целен и считает, что поэтому прав. И, может быть, мне действительно не стоит рыпаться?.. Надо успокоиться. Но я не знаю, как заставить себя сделать это, как освободиться от вечного недовольства тем, что есть, как изгнать из себя беспокойство?..»

…Букварев вспомнил, что не убрал со стола посуду, а в столовой это было обязанностью клиентов. Он корил себя за рассеянность, думая, что после человека все, в том числе и стол в столовой, должно оставаться чистым. И проект Губина Букварев обязан просмотреть от корки до корки. И подписать его придется. Не пойдет он к Воробьихинскому с поднятым забралом, не устроит шума, не будет терять на это время, трепать нервы и навлекать на себя общее недовольство. Но он должен знать и помнить каждую страницу проекта…

Букварев хмуро перелистывал страницы, а Губин сидел в двух шагах и то улыбался, глядя на друга, то серьезнел и предупредительно вскакивал, чтобы дать пояснения. Он что-то понимал. Оттого ему и жаль было Букварева, и посочувствовать ему хотелось, и помочь восстановить настроение. Но и смешно ему было, потому что, по его мнению, страдал Букварев из-за пустяков. А в том, что проект будет утвержден сегодня же, Губин не сомневался. Он даже заметил, что Букварев с трудом подавил в себе желание подписать его бумаги не читая.

«Держать себя в руках… Держать… — приказывал себе Букварев. — О смысле жизни можно будет подумать после работы. На службе я должен быть ответственным и аккуратным. И не позволять, чтобы страницы читались механически… Мысленно выверить каждую колонку расчетов! Только так. Нужно знать, что тут насочиняли «ударники» подчиненные. Немало насочиняли… И внешне — без ошибок…»

Через два часа он поставил на положенном месте свою подпись, подал папку другу и без особого энтузиазма поздравил его. Губин в ответ изобразил артистическую улыбку и отвесил поклон, прижимая папки с проектом к сердцу. Теперешний Букварев ему явно нравился. К тому же будет что потом вспомнить и при случае посмеяться. Но это можно позволить только тогда, когда очнется Букварев от внезапной ипохондрии.

А Букварев в себя не приходил. Его преследовала мысль, что он поступил низко и беспринципно, совершил преступление против прямых обязанностей, уподобился Губину и иже с ним. И он продолжал мучиться и недоумевать. У него не хватало духа восстать против всего института, против всей практики проектирования!

…Через несколько дней проектанты получили столь ожидаемую Губиным премию. Букварев об этом жене не сказал, они все еще не разговаривали друг с другом. И деньги в семейную шкатулку не положил: пригодятся эти рубли на обеды в столовой и на прочие карманные расходы, а неласковой жене и не обязательно точно знать о его заработках, пусть дуется себе во вред; а то представилось уж совсем смешное: вдруг опомнится начальство, отменит приказ о премировании, и тогда он внесет эти деньги в кассу; хотя он отлично знал, что подобные дела обратного хода не имеют.

Губин же с премии обрадовал свою жену нежданным подарком — брючным костюмом, а оставшуюся половину денег припрятал, как он говорил, в загашник.

— Мне еще строители, будущие карьерные рационализаторы, от своих премий не одну бутылку коньяку поставят. Я им подскажу, они быстро все поймут, а души у них широкие! — резвился он перед другом.

ЗАГОВОР ЖЕН

— Ой, Любка, Любушка! Здравствуй! Здравствуйте, букварики! Как вы поживаете, дорогие мои, одинокие! Как я вас давно не видела! Ой какие большие стали, глазастенькие! Ой какие хорошенькие! Ой!