Владимир Степанов – Приключения Букварева, обыкновенного инженера и человека (страница 30)

Подруги, сбитые с толку философствованием гостя, ничего не могли ему сказать. Заметкин ушел. Скоро распрощалась с Любой и Муза. Обе словно и забыли о своем утреннем разговоре про мужей.

ДЕНЬ БЕЗ ШУТОК И УЛЫБОК

«Надо, чтобы работа радовала и злила», — твердил себе Букварев, усаживаясь за свой стол. Он хотел работать. Руки сами тянулись к бумагам. И он погрузился в служебные дела.

К нему заходили подчиненные и равные ему по служебному положению сотрудники института. Он коротко приветствовал их и легко решал все вопросы. Он не замечал, что товарищи по работе поглядывали на него сегодня с каким-то особым, новым интересом, что многие из них едва заметно усмехались, другие разговаривали с ним суше, без прежнего подчеркнутого признания его авторитета, а некоторые даже с долей злорадства. Букварев почти начисто забыл о вчерашнем совещании у директора и не мог уразуметь, что критика в его адрес воспринята в институте как сенсация и все живут сейчас только этой новостью, строя самые различные предположения. Не мог он знать, что кое-кто уже вслух заговорил о закате букваревской звезды, о его предстоящем падении и что простодушного задаваку давно пора бы проучить, и хорошо, что Воробьихинский начал это… Не знал он и того, что немногочисленные его институтские друзья сидели сейчас, опустив носы, или гордо молчали, но дружно ждали, какие шаги предпримет в новой обстановке их любимец.

Но долго пребывать в таком состоянии Буквареву не пришлось. Секретарша Воробьихинского принесла ему книгу приказов и раскрыла ее на последней заполненной странице.

— Прочтите и распишитесь, Василий Иванович.

Букварев прочел свежий приказ, в котором Воробьихинский объявлял ему выговор и предлагал усилить контроль за качеством представляемых сотрудниками отдела проектных разработок. Все вчерашнее тотчас всколыхнулось в его душе и отразилось на лице.

— Да вы не расстраивайтесь, Василий Иванович, — утешила его секретарша, забирая книгу. — Не вы первый, не вы последний. От этого не умирают.

— Да, конечно, спасибо, — растерянно ответил Букварев. Секретарша с жалостью поглядела на него, прижала книгу к груди и тихо, оглянувшись раза два, вышла. Букварев застыл, обхватив голову руками.

Его не задело, что остался ненаказанным главный виновник Губин, он не вправе был перекладывать вину на кого-то или делить ее. Подписал — значит, отвечай. Проект дороги — не поздравительный адрес юбиляру. Это документ, по которому государство выделяет многие сотни тысяч рублей, это эшелоны со строительными материалами и машинами, это труд большой армии квалифицированных людей, в результате которого должна вступить в действие многокилометровая современная транспортная магистраль, удобная в эксплуатации, долговечная и желательно радующая взор проезжающих. Автопоезда огромной мощности и грузоподъемности повезут по ней лес, миллионы кубометров леса. На ее бетонное полотно ринутся тысячи автомобилистов и мотоциклистов. В недалеком будущем по ней повезут на Север громоздкую технику для рудников, нефтяных и газовых промыслов, в том числе и стальные трубы такого диаметра, что в них, не пригибаясь, может разгуливать человек. Сейчас трудно даже вообразить, какая нагрузка обрушится на эту дорогу через каких-то пять-шесть лет…

— Бр-р! — встряхнулся Букварев и подумал: «Надо же! Ведь знал же, что нечто подобное выговору обеспечено, ждал этого равнодушно, вину свою вполне сознавал и вроде готов был к наказанию, а объявили его — и мерзко стало на душе, будто кинули в нее холодным грязным булыжником».

«Надо быть мужчиной», — со вздохом сказал он себе и попытался взять себя в руки, но в груди все равно что-то ныло, а с лица не сходила раздраженно-страдальческая гримаса.

В его кабинет, деликатно постучавшись, осторожно зашел Губин.

— Я больше всех виноват, старик. Перед тобой виноват, — заговорил он, обескураживающе разводя руками. — Прости. Не ожидал, что так получится. Это урок на всю жизнь. Жаль, что твоей карьере он может повредить. Но думаю, что не повредит. Все же понимают, что не ты тут причиной…

— После драки кулаками, значит… Не ной уж под руку, и так… — не глядя на него, буркнул Букварев.

— Я не ною. Думаю, как дело исправить…

— И что придумал?

— Да трудно тут что-нибудь нафантазировать, — не сразу ответил Губин. — Голову изломал, а ничего нового в нее не пришло. Никто не сделал бы этот проект идеальным. Все равно строители не по нашей смете будут получать деньги, а по фактически выполненной работе. Тут и шума не следовало бы поднимать. Не пойму я ни Грачева, ни Воробьихинского. Грачеву и строителям это выгодно, а они кочевряжатся. Воробьихинский раньше при таких ситуациях только посмеивался, а теперь тоже стал в позицию. По-моему, он просто зол на тебя за что-то. Поосадить тебя решил, чтобы не мнил ты о себе высоко и не залетал мыслию дальше тех заданий, которые он тебе дает. Боится, что при полной свободе ты его за пояс заткнешь, а может, и в его кресло сядешь. Всякий ведь судит о событиях и людях в меру своей испорченности. А его мыслительные лазейки, ходы и выходы ты знаешь. Вернее, никто их до конца не знает. Но — черт с ним! Я думаю к Грачеву сходить и попробовать уговорить его, чтобы он больше с этим делом не возникал. Он мужик понимающий. Да и не следовало бы ему на нас бочку катить, потому что целиком от нас зависит…

— Ну и методы у тебя! Подлог, обман товарищей… Шантажа только в твоем арсенале и не хватает! — презрительно бросил Букварев. — Неужели и на это пойдешь?

— Какой уж шантаж! — вздохнул Губин. — Сейчас в пору хотя бы удачно повиниться, обещать впредь не допускать… доверием заручиться…

Букварев презрительно поморщился и отвернулся. Губин навел его на невеселую мысль о себе. Губин, хоть и вздыхает перед ним, и винится, а на самом-то деле ему все божья роса, вот и из этой истории он вышел фактически сухим. Все знают его характер; улыбнулся, оступился, испачкался, утерся и снова — улыбка во все лицо. У Букварева положение иное. И дело тут не только в занимаемой им должности. Дело в его характере, принципах, в отношении к нему Воробьихинского. Ведь не исключено, что и в следующих разработках отдела выявятся ошибки и просчеты. Хотя бы из-за вечной спешки. Одному Буквареву за всем не уследить. А винить теперь станут в первую очередь его, как давшего повод. И если возьмется за него Воробьихинский со своими подпевалами покруче, то и окажется безгрешный и безупречный прежде Букварев в роли козла отпущения, ломовой лошадки, которую примутся со всех сторон хлестать кто хворостинкой, кто кнутиком, а кто и дубиной.

Нет, Букварев никогда не согласится с такой ролью, не потерпит и сотой доли того унижения, которое, может быть, уготовано ему в институте, прояви он слабость или растерянность. Он из этой передряги должен выйти более сильным, умудренным и чистым. Так что самонадеянности и простодушию — конец.

— Зря ты на Воробьихинского и на его старых прихлебателей напустился, — осуждающе заговорил осмелевший Губин, считая, что друг его подавлен и не видит выхода. — Ты бы сходил к нему и повинился, пусть и притворно. Он и притворство твое учует, но и смягчится. Я его знаю. Ему лишние враги тоже ни к чему. Тем более такие, как ты.

— Что же ты мне советуешь? По-твоему себя повести? У дверей института встречать его с поклоном, снявши головой убор, каждое утро? С восьми часов? Вносить в его свежую голову предложения? Такие, которые ему заведомо по душе? Не получится это у меня. И ни при каких обстоятельствах не пойду я на такое. Это уж твоя игра, — не скрывая брезгливости высказался Букварев.

— Зачем уж так-то преувеличивать! — слегка обиделся Губин.

— Я еще не такое тебе скажу. Я еще тебе студенческие дела, дипломный проект припомню, подлец! — дрожа от ярости, сквозь зубы процедил Букварев.

— И к этому я готов, старик. И слова, примеры заготовил, — покорно ответил Губин уже без тени обиды. — Ты в возрасте Иисуса Христа. И вот тебя, как и его, продали, Вернее, я тебя продал или купил. И теперь тебя распинают… Но я…

— Путаешься ты: купил… продал… — перебил его Букварев с отвращением. — Сам не знаешь, купил или продал. А это ведь понятия прямо противоположные… Да и Христу было проще: после распятия он воскрес.

— И ты воскреснешь! Да и не распят еще ты! Просто надо все взвесить. Ведь работает же у тебя голова! — горячо подхватил Губин.

— Иисус воскрес да и ушел от таких, как ты с Воробьихинским, — хмуро парировал Букварев.

— Ну, тебе менять место еще рано. Не так уж тебя приперло. Поумерить бы неплохо твое болезненное воображение и самому поутихнуть. Надо о деле думать, а не во мнительность да в амбицию впадать. Ты вот сидишь бирюком, а не знаешь, что весь отдел за тебя переживает. Девчонки кульманов своих не видят, один ты у них перед глазами. Все до единого рады тебе помочь и смыть пятно с отдела. Выдадим вот пару-тройку очередных работ без сучка-задоринки — и все забудется. Выговор перед первым же праздником снимут. И пойдет жизнь своим чередом, — как можно убедительнее втолковывал Губин.

— Одного ты не учел, — не вдруг возразил Букварев. — Не учел, что я-то уж прежним не буду. Обо всем я буду помнить. И начальство, и прихлебатели его ни о чем не забудут. И ты в том числе. Знаю я и то, что наказан справедливо. И раз посаженное пятно дочиста не смывается, все равно следы остаются. Так что ничего своим чередом не пойдет. Не будет у меня в этой работе прежней непосредственности и радости. И у других…