Владимир Степанов – Приключения Букварева, обыкновенного инженера и человека (страница 32)

«Напрасно я так… — неслись обрывки мыслей. — Но я ведь не нападал, а только оборонялся… Первый зам, старая злобная лисица, из себя меня вывел… Всем своим видом показал свое превосходство надо мной, скотина… Говорить, здороваться со мной не желает, бездельник… И того не понимает, что это же низость и преступление — не разговаривать человеку с человеком… Вишь, знаться он не хочет с провинившимся, святоша… Но и до тебя доберусь! Заговоришь ты у меня при первом же удобном случае, при первой же встрече!.. А Воробьихинскому по заслугам… Посмотрим, как он от всего этого отдышится… Он-то думал, что я приползу по-губински… Нет, дудки!.. Артист, несостоявшийся…»

Зазвонил телефон.

— Да! — бешено рявкнул Букварев в микрофон.

— Чего орешь? И меня хочешь, как шефа? — раздался в трубке смеющийся голос Губина. — Погляди в окно, домой его повезли. Живого!

— Тебе чего надо? — вне себя от злобы тихо спросил Букварев.

— Да все образовалось, старик! — заторопился Губин. — Я имею в виду Грачева. Обложил он меня для начала ласковыми словами, а потом развел руками и заявил, что на сутягу плюнул и проект взял. Ему якобы почти вдвое больше денег дают, чем он просил. Еще неплановые проекты у него будут. Усекаешь перемены?

— Не усекаю, — сказал Букварев ледяным тоном и положил трубку. На самом-то деле он понимал все. В город начали сыпаться капиталовложения. И если сегодня дело ведется с одним Грачевым, то завтра может прийти с требованием срочно разработать проекты другой, еще более «богатый» заказчик, а послезавтра — еще более… И забудется сегодняшний конфликт. Возникнут новые. И мальчишкой будут считать Букварева, если не отступится он от своего опрометчивого, может быть, решения ехать в Мокрецовские сопки. Но он не отступится, он иначе не может…

ПОСЛЕДНЕЕ СВИДАНИЕ

На свидание Букварев опоздал.

Вечером он вместе с Любой сначала раскладывал листы черновиков по столу и стульям, что имелись в его комнате, но места не хватило. Большеформатные листы чертежей и съемочных планов пришлось расстилать прямо на полу, под люстрой. Супруги опустились перед ними на колени и ползали, восклицая время от времени: «А помнишь! А помнишь это?» — «А вот склон сопки, с которой ты полетел!..» — «Да!» — «Прекрасные были дни!»

Крутизна сопок, кряжистые сосны, сыпучий песок и бескрайние болота, поросшие чахлой растительностью, словно бы придвинулись к ним и стояли за окнами.

Букварев вслух сожалел, что не прихватил с собой копии проекта. Сопоставить бы его сейчас с этими набросками, поднатужить память, и многое в документации для строителей Грачева можно бы исправить уже сейчас. Тем более, что сохранились и толстые тетради с результатами съемок и промеров, с подробными расчетами по нескольким вариантам.

«Может, и ехать не надо? Может, все сделаем с Любой и дома за несколько вечеров? — подумал Букварев, но быстро поумерил свои восторги. — Нет, ехать надо, обязательно. За прошедшие годы в сопках кое-что могло и перемениться. Тем более невдали от них появился какой-то поселок. Ехать надо. Но теперь уже ясно, что там можно справиться и не за две недели, а гораздо быстрее».

Букварев, не подымаясь с колен, глядел уже куда-то вверх, думал и что-то подсчитывал, а Люба, захваченная воспоминаниями, все еще ползала, расправляя ладонями края бумаги. Прическа ее сбилась, волосы закрывали лицо.

Букварев вдруг по-новому разглядел ее такую и с теплой грустью снова подумал, что она тоже инженер-проектировщик и что ей, наверное, сейчас все так интересно и грустно, оторванной от своего дела… Он тихо опустился рядом с ней, легко обхватил ее за плечи и не удержался, поцеловал в висок, прикрытый волосами.

Люба медленно подняла на него глаза.

— Я совсем забыл про эти бумаженции, а ты молодчина, что берегла их! — благодарно проговорил он.

— Я не берегла… Они лежали… Просто выбрасывать их было как-то жаль, руки не поднимались… Все же память… — тихо ответила она, не сводя взгляда с мужа.

— И отлично, что рука не поднялась, — торопливо продолжал он и в двух словах разъяснил, зачем потребовались ему эти черновики так срочно.

Люба поняла все и ждала, что еще скажет муж, а он умолк, нахмурившись и глядя мимо нее.

«Идти ли? — кольнула его отчаянная мысль. — Чего я ищу себе, когда рядом такая верная и любящая жена? Утверждала же Надя, что у меня с ней ничего-не получится. И она, безусловно, права. Она просто приятно проводит время. Я ей чуточку нравлюсь или любопытен. Я, как ее папа!.. Тьфу!.. Но идти надо, сам назначал время. Хорошо бы — в последний раз…»

— Ты об этом так задумался? — спросила Люба, кивнув на чертежи.

— Вот именно! И надо срочно кое-кому сообщить об этой нашей находке. Я сейчас в институт. Копию проекта надо забрать и еще кое-куда заскочить, — торопливо заговорил он, радуясь, что повод для ухода из дома нашелся.

— Ты надолго? — с легкой тревогой спросила Люба, все еще не вставая с пола и чутко следя за мужем взглядом.

— Нет, наверное. Впрочем… Как дела сложатся. Но постараюсь… — поспешно отвечал он, хватая шляпу и плащ.

…Выручил и спас его таксомотор, хотя и его пришлось ловить минут десять, да еще столько же ушло на езду…

«Нет, невзирая ни на что, Надя все же слишком дорога мне. И пусть не рассыпается мой треугольник, пока сам не приду в себя», — решил он по дороге.

Фигуру Нади он разглядел в глубине аллеи молодого парка, на асфальтовой дорожке, шагах в ста от того места, где они условились встретиться. Он зашагал к ней, обрадованный скорее не тем, что она не ушла, а все еще потому, что загвоздки с проектом казались ему теперь пустячными. Надя обернулась на стук его ботинок и медленно побрела навстречу, глядя не на Букварева, а под ноги и по сторонам. Он подбежал, схватил ее за холодные ладони…

— Ты опоздал, — без упрека, но грустно сказала она, не здороваясь. — Ты бы мог и не приходить…

Она развернулась и пошла в глубь парка, медленно, опустив голову.

Букварев, все еще не остывший от проектных хлопот, по пути ничего не придумал в свое оправдание, не стал придумывать и сейчас. Надеялся, что и так все образуется. На свидание ведь обязательно кто-то из двух опаздывает…

— После объясню, почему я так… С опозданиями даже интереснее. Будет о чем вспомнить, — сказал он, пытаясь улыбнуться.

— Пять минут назад я звонила тебе домой, — немножко изменившимся голосом заговорила Надя после минуты молчания. — Мне сначала ответил твой сын, а потом я разговаривала с твоей женой. И еще кто-то подавал там голос. У тебя сколько детей-то?

— Двое, — машинально ответил Букварев и только после этого с удивлением отметил, как медленно доходит до него вся неловкость, весь ужас его положения.

«Ну? Что мне осталось? — мысленно спросил он себя, постепенно холодея и наполняясь жгучим стыдом. — Осталось вести себя честно, чтобы не нагромоздить еще кучу дров».

Он шел рядом с Надей, глядел под ноги и почему-то старался не делать никаких жестов, чтобы не отвлекаться от главного и не выглядеть дураком.

— Как зовут твою жену? — спросила Надя и пристально глянула ему в лицо.

— Люба, — опустив глаза, ответил он.

— Она хорошая?

— Да.

— А сколько лет твоим детям?

— Генашке — шесть, Ленке год.

— Они, наверное, прелесть, если в папу и маму. — Голос Нади звучал без всякой обиды и насмешки, он был таким же теплым и искренним, как и раньше, и поэтому Буквареву даже в голову не пришло, что если дети в него, то и они должны быть такими же порочными, как он сам, лгун и обманщик, клятвопреступник и домогатель, каким предстал он перед Надей. Но Надя говорила о его детях как о детях вообще, просто и тепло, с улыбкой, и он думал о них сейчас так же, даже немного загордился оттого, что Надя похвалила их.

— Да, они прелесть, — тихо сказал он. — Жизнь еще ни чуточку не испортила их.

— Ты хочешь сказать, что виноват передо мной? Не надо. Это я виновата. Перед тобой и особенно перед Юрочкой. Он хороший и все прощает. Сначала я уехала от него… Теперь он приехал сюда, в какие-то сопки. Мы еще не встречались здесь… Он отличный парень. Я сама должна как-то найти его, чтобы поблагодарить…

Букварев молчал, но все в нем заговорило, особенно упрямство и ревность к этому Юрочке. Да и нельзя было ему, надававшему столько клятв и наговорившему громких слов, отступать без боя. Обратный ход надо было давать медленно и осторожно, уступая захваченные позиции постепенно, с возражениями и даже попытками новых атак, пусть заведомо фиктивных. И честно взвесив свои чувства, Букварев еще мог бы заявить, что без Нади ему будет пустовато, а обида и упреки Нади доставили бы ему немало боли. Это еще не беда и не конец, что Надя узнала о существовании его жены и детей. Любят и женатых! И любовь такая — самая, пожалуй, искренняя, сильная и трогательная, даже трагичная. Это и есть настоящая любовь. И если бы у Нади была к нему такая любовь — простила бы Надя ему любую ложь про семью, поняла бы, что не мог он иначе. А поняв, любила бы его, попавшего в столь затруднительное положение и страдающего, еще больше. Да она и должна понять, что, решившись на ложь, он как бы отрекся от семьи по одной лишь причине, по причине своей любви к Наде. Букварев еще надеялся, что ей, как и почти всякой девушке, должны нравиться такие, жертвующие всем ради них поклонники, и такие свидания, какие были у них, и что она снова потянется к нему, пусть не так, как раньше, потому что она узнала о нем теперь все, но зато к такому понятному теперь и близкому, доброму и страдающему. Но он ошибся.