Владимир Степанов – Приключения Букварева, обыкновенного инженера и человека (страница 34)
Что-то едва слышно прикоснулось к его плечу. «Ветка, что ли?» — подумал он и оглянулся.
— Я не могла оставить тебя так… — едва слышно заговорила Надя. — Тебе трудно… Но ты и сам немножко виноват… — И странно, в голосе ее звучал не упрек, а ласка. — Я уж на второй день знала, что у тебя тут жена и дети и ты живешь с ними, только чего-то рассорился, что ли… Я думала, что ты дрянь, и захотелось мне получше изучить таких субъектов, которые бегают от жен к молоденьким… Но ты хороший… и я немножко потеряла голову. Да и как с тобой не забыться, ты же такой… Энциклопедия, как говорит разухабистый твой дружок! Вы хорошо дополняете друг друга, такие разные. Без тебя он бы стал совсем бессовестным. Я с ним согласна, ты энциклопедия, только ты не книга и не библиотека, а просто богатый на доброе человек. И не переживай, что много врал мне. Ты не врал… Ты честный… Но нам не надо больше видеться вот так, один на один… А то совсем можем забыться… Вспоминать друг о друге, помнить — можно и даже нужно, а видеться — нет. У нас так много своих личных забот и обязанностей… Поцелуй меня последний раз, только тихонько…
Букварев медленно привлек ее к себе, вглядываясь в ее глаза.
— Подожди, — сказала она. — Я еще тебе скажу. Письмо я с тобой не пошлю, потому что это для тебя будет, наверное, трудно. Зачем тебе лишние хлопоты, да еще о моих с Юрочкой делах. Не подумав, сказала я тебе про письмо, как капризная девчонка-командирша. Извини. Пусть уж оно ползет почтой… Доползет когда-нибудь, мне торопиться некуда…
Она прижала свои прохладные ладони к его пылающим щекам, заглянула ему в глаза совсем близко, проговорила:
— Ты и так измучился… Давай я поцелую тебя сама.
Букварев закрыл глаза и готов был плакать. Он почти не слышал прикосновения ее губ к своему лбу. Он крепко прижал ее и услышал все тот же голос:
— Не надо… Между нами уже ничего не повторится, хоть ты и хочешь, чтобы все было, как вчера, и я немножко хочу… Отпусти меня…
И он ее отпустил, совершенно покоренный и зачарованный.
…Через мгновение он уже догонял ее, уходящую.
— Я… провожу… — прерывисто выговорил он, протягивая к ней руки.
— Чтобы защитить от хулиганов? — почти спокойно спросила она. И добавила с чуточкой горечи в голосе. — Не надо. Жизнь научила меня и от хулиганов отбиваться… От них, правда, легче… Не так, как от тебя…
— Да я…
— Не надо… И оставь меня одну… Может быть, я сегодня буду плакать… Может, очень скоро, сейчас вот… А я не хочу, чтобы ты это видел.
Она резко ускорила шаги, и Букварев не осмелился следовать за ней.
«Вот и все, — подумал он. — Как костер, погорел, повспыхивал и утих, оставив после себя только воспоминание и теплое выгоревшее место… Теперь все будет спокойнее. Буду хорошо и много работать… А какой все же она молодец! Но… не завидую этому самому Юрочке… Мне и то с ней было трудно, труднее, чем с хитрецом Воробьихинским… Диву можно даться, какие неожиданно умные, тонкие и богатые натуры встречаются и среди совсем молодых людей!
И Букварев долго не замечал, что крепко потирает затылок, а глаза у него влажнеют…
МАЯТНИК ЭМОЦИЙ
Букварев шел и не замечал дороги и самого города. На землю опускался первый в эту осень заморозок, леденивший сырые тротуары и опавшие листья. Над городом висела круглая белая луна, которая озабоченно морщила свой лик, вглядываясь во все закоулки и затененные дворы. Букварев пересекал сейчас старый посад, застроенный деревянными домишками, вдоль заплывшего городского рва. Обычно здесь пованивало застойной водой, но в этот поздний вечер мороз, послушный всевидящей дворничихе-луне, деловито сковывал редкие лужицы и вжимал в землю неприятные запахи.
Легко и подбористо шагал Букварев, едва касаясь подошвами асфальта. Давненько не испытывал он такой бодрости, но словно и не сознавал ее. В нем сей час работали только мыслительные и эмоциональные отделы по программе: Надя, семья, работа. У него не прошла еще сумятица чувств, и он понимал, что надо привести душу в порядок и управлять ею. Надо было выхватить из этой сумятицы самые существенные куски, обкатать их, додумать, дочувствовать и поставить на свое место. Требовалось поставить точки над многочисленными i.
— Все же она чудо! — вслух сказал он и рубанул воздух кулаком, недовольный оттого, что не может найти другого слова, с которым навсегда надо запомнить Надю. Но он тут же привел свои руки в повиновение, крепче сжал губы и зашагал еще тверже.
Буквареву было обидно сознавать, что самомнение, с которым он так носился, не имеет под собой достаточной основы. И в то же время радовался он, что начинает освобождаться от своей глупой гордыни, прозревать, что может прозреть и до конца, потому что не совсем еще иссохли его мозги и резонирует еще на многие звуки его душа. Но надо было признаваться, что и в этом помогла ему Надя…
Букварев, незаметно для себя убыстряя шаги, почти бежал по ночному городу. И почти бегущий, выглядел он солидно, и, кажется, начинал нравиться сам себе.
И разноцветные пучки огней, ярких и настырных вблизи, заявляющих о себе и разгорающихся дальних, упирались в Букварева, высвечивая то его лицо, то сильные плечи, то всего целиком. Огни дробились в кронах деревьев и телеграфных проводах, рассыпались, словно в добродушном смехе, и ласкали Букварева, поддерживая его со всех сторон и подсказывая дорогу.
Итак, навсегда покончено с подступившей к нему в последнее время расхлябанностью! С безволием и шараханьем из стороны в сторону! С забвением своих обязанностей руководителя коллектива и главы семьи! Все существо Букварева жарко одобряло эти лозунги. Ему даже показалось, что и хитроватый в своей автономности организм голосует сейчас за то же и что рад за него сам город.
— Привет, старик! — неожиданно раздался рядом голос опять невесть откуда взявшегося Губина, вынырнувшего перед Букваревым и уже загораживавшего ему дорогу.
Букварев стряхнул со своих локтей цепкие ладони друга.
— Ты как заведенный летишь.
— Почти, — без улыбки ответил Букварев, чувствуя в себе неукротимое желание поставить наконец на место старого соратника, или хотя бы дать ему понять со всей серьезностью, что с прошлым у него не будет теперь ничего общего.
— Суровый ты какой-то, как генерал перед тяжким сражением, — сказал Губин, что-то разглядев в лице начальника. — Или и сегодня у тебя ничего не получилось? Плохи твои дела, если снова не сумел. Надька-то на все готовой пошла к тебе. Знаю.
— Не совал бы нос не в свои дела, пока на него не наступили. Что ты вообще-то можешь знать и понимать? — осадил его Букварев самым недобрым тоном, едва удерживаясь от злых, но точных слов, которые рвались из него.
— Все очень просто, чудак! — по-приятельски дружелюбно и успокаивающе отозвался Губин. — Я же к ним сразу после работы завалился. Они же мне все и рассказали. И тебе невредно знать, что Надька вчера после свидания с тобой до трех часов ночи не спала. У них целое совещание, совет был. Арка мне это сегодня по секрету выложила. Да и сам пойми: не с кем Надьке здесь поделиться, вот и нашла она себе советчицу, ха-ха! Особенно им понравилось, что ты культурный, робонький и нежненький, извиняешься за все… А Арка почему-то на тебя злится. Что, мол, он нашел в этой пигалице без перьев, Надьке? Ничего же в ней нету, мол, кроме сносных глаз.
У Букварева стремительно темнело на душе. Он слышал, как тело его, особенно руки, плечи и грудь каменели, как трудно становилось дышать… А Губин болтал, захлебываясь и думая, что друг его просто смущен.
— Я уж тебе помогаю, как могу. Вот и сегодня все уши прожужжал Надьке, такого наговорил, что она клумбой цвела. И Арке при ней же внушил: советуй, мол, своей подопечной день и ночь побольше общаться с Букваревым, она, мол, у него целый университет чувств пройдет. Я ведь знаю, какой ты становишься богатый и щедрый, когда тебя разберет… А Надька не шибко развита. Ты заметил? Хотя где тебе что-нибудь разглядеть. Ты ведь втюрился и сделался слепым, как крот. На тебе сейчас увеличительные очки с розовой подцветкой. Но все же и ты кое-чего достиг. Признается, что и она втюрилась. А это уже все. Считай, что она у тебя в кармане. Сумел все же, злодей, опеть девку. Не ожидал я от тебя, честно говоря. Тем более с той методой, которую ты к ней применял. Она сама сказала Арке, что с таким, как ты, можно без страха на любой поступок решиться. И Арку простила за то, что мы тогда фактически при вас… В общем, бутылка с тебя! Я столько о тебе комплиментов ей наговорил, что она часов в семь побежала тебе звонить, твой домашний телефон у меня выпросила. Не могла уж без тебя ни минуты… Ну, убежала она, а мы с Аркой вдвоем остались и, как видишь, я немало для тебя разузнал… И не хмурься, Надька же отличная девчонка! Сидит, коленочки сдвинула и слушает меня, глядит в рот, как цыпленочек перед наседкой. Я бы так и бросился на нее, если бы не твои тут интересы… Да и Арка… Ну уж и повеселиться, порадоваться за тебя нельзя! Я же шучу! — дрогнувшим голосом выкрикнул Губин и даже отступил на полшага, испугавшись выражения лица и дрожащих рук Букварева. Но он опоздал…
Всю тяжесть своего тела, всю силу и бьющее через край презрение вложил Букварев в свой удар. И Губин, прижимая к скуле обе ладони, грузно свалился на гулкий асфальт, закорчился, заотплевывался.