Владимир Степанов – Приключения Букварева, обыкновенного инженера и человека (страница 29)

— Меня все однокашники обскакали и смеются надо мной. Мне на этом посту тесно, я его перерос, — убеждал Нечаев.

— Но у тебя на этом посту хорошо идет дело! — возразило начальство. — Мы тобой довольны и поощряем. Ты на месте!

— Нет! — твердо сказал Нечаев, обуреваемый гордыней и подогреваемый женой.

— Возможно, — еще раз вздохнув, согласилось начальство. — Возможно, ты потянешь и трест. Но не сразу. Так не делается, чтобы очертя голову и без проверки. Поучись на мехколонне, можем бросить тебя на периферию. Проявишь себя — через год дадим трест.

Нечаев отважно согласился.

— Я не понимаю тебя, — сказала жена, испугавшись переброски на периферию и за свой уют. — Если тебе не дают трест, то от добра добра не ищут. Я никуда не поеду.

— Мне нужна перспектива! — заупрямился Нечаев. — Я не могу больше заниматься послеосадочным ремонтом и днесь, и присно, и во веки… Я деградирую как инженер. Так жить нельзя!

— Ты живешь лучше, чем твои друзья-кандидаты, — уговаривала жена. — В твоих руках город. Это почетно.

— Это скучно, — сказал Нечаев.

— Тебе и со мной, значит, скучно? — обиделась жена.

Нечаев не удостоил ее ответом.

— Может быть, с другими женщинами, особенно с молодыми, тебе не скучно? — закричала жена. — У тебя широкие для этого возможности. Ты можешь не только отремонтировать квартиру вне очереди для какой-нибудь там, а выбить для нее и новую! И тебя отблагодарят!

— Есть и такие возможности! — серьезно сказал Нечаев, которому вдруг и жена показалась такой же скучной, как коммунальная служба.

Выражаясь языком метафор, Нечаев хлопнул дверью собственной, безупречно отремонтированной квартиры и уехал на недальнюю периферию, оставив подумать бившуюся в истерике жену.

На новом месте он почувствовал размах, волю и собственную силу. Он работал днем и ночью. Он никому не давал покоя и перевыполнял план, получал премии и обеспечивал их подчиненным. К нему валом валили квалифицированные и дисциплинированные люди, которые всегда знают, у какого начальника лучше работать и можно заработать.

Он требовал и набирал новые заказы, чтобы развернуться вовсю. Заказов было много, но мало было готовых проектов для их выполнения, мало было и материалов.

— Я все равно буду наращивать темпы! — заявлял Нечаев и посылал технику рыть котлованы под фундаменты в задел. Он брал любые проекты и сам переделывал их. Нечаев обогнал сам себя. Он вырыл десятки котлованов и порывался вести в них фундаментнобетонные работы, но фондов на дополнительный цемент ему не давали, а плановый цемент из-за спешки терялся в пути. Большинство котлованов затянуло плывуном, о котором в проектах и сметах по расходу средств не было сказано ни слова. Дело грозило бедой.

Нечаев все понял и ринулся в город, в большие учреждения.

— Напортачил ты многовато, — сказали ему. — На первый раз прощаем и немного поможем, но в основном выкручивайся сам, прояви смекалку и прочие деловые качества.

Он принялся расхлебывать. Он перестал ездить к жене, но большинство котлованов продолжало заплывать, и чтобы вычерпать из них жидкую грязь, нужны были большие деньги и трудовые затраты, не предусмотренные планом. И даже когда приходила помощь — поправки к проектам и деньги с цементом, закладывать фундаменты было нельзя. Приходилось раз за разом откачивать из котлованов воду и плывун.

Мехколонна Нечаева перестала выполнять план и получать премии. Нечаеву было трудно. Жена от обиды на невнимательность и от подозрений, что муж не все деньги отправляет домой (денег-то без премий стало меньше!), пожаловалась на Нечаева его начальству. Нечаева вызвали в город и сняли с него на коврах стружку. Ему настоятельно посоветовали забрать жену к себе, но жена не хотела на периферию. А Нечаеву вдруг стало как-то не до этого. Он должен был победить плывуны, чтобы вымостить через них дорогу и в трест, и к жене. Нечаев боролся. А в борьбе, как известно, сколько побед — столько и потерь. Один из борющихся выигрывает, а другой проигрывает. В борьбе с плывуном ничейного результата быть не могло.

Первой ощутимой потерей Нечаева стал перерасход фонда заработной платы. Его квалифицированные люди еще работали, но уже не имели не только премий, а и в срок получки. Посыпались жалобы и увольнения по собственному желанию. Редели ряды, таяли силы в недавнем прошлом передового коллектива. Нечаева критиковали, но с должности не снимали: он сам должен был расхлебать сваренную самолично кашу.

Обстановка накалялась. На Нечаева больно было смотреть. Многие жалели его, особенно одна девятнадцатилетняя женщина по профессии экономист-плановик. От жалости она, не бывавшая замужем, влюбилась в него, и он тепло отвечал на ее искреннее сочувствие. Она предложила ему бежать вместе на другой край страны, и он не сказал нет, а это означало, что Нечаев думает. А жена писала ему гневные письма и грозила всеми смертными карами.

Дела принимали крайне скверный оборот. На Нечаева глядели уже не с ожиданием чего-то лучшего, а с пренебрежением. И только чистое сердце молодого экономиста-плановика продолжало жалеть и любить его.

Однажды в его передвижной домик пришли трое из совсем поредевших рядов мехколонны.

— Давайте вместе искать выход, — сказали они. — Вы человек новый, а мы выкручивались из многих переделок.

— Всегда рад посоветоваться с коллективом, — обреченно согласился Нечаев.

— Но разговор должен быть по душам, — сказали трое. — Не пожадничайте, купите крепенького, эликсира откровенности, так сказать.

— Можно и это, — согласился Нечаев с горя.

Они стукались стаканами и разговаривали полдня. К вечеру двое волокли Нечаева к плывунам, а третий звонил по телефону большому начальству.

Начальство оказалось отзывчивым и прибыло в тот же день. Оно не сразу нашло Нечаева, и сигналом ему стал плач молодого плановика-экономиста, который плакал на берегу котлована и протягивал руки вперед, потому что экономист-плановик боялся пуститься вплавь до середины котлована, где в штилевую погоду недвижно стояло некое судно — ящик для раствора цемента, в котором мертвецким сном спал опившийся с непривычки Нечаев. Вместо мачты над ящиком высился свежевытесанный деревянный крест. Карманы брюк Нечаева пузатились от засунутых в них пустых бутылок.

С использованием технических средств ящик был приплавлен к берегу, и Нечаева увезли в город, к жене. Ему долго не давали никакой работы, и через месяц его забрали на излечение от запоя и навязчивых идей. Он вскоре убежал из лечебницы в пижаме психически больного и следы его затерялись. За подурневшей его женой никто не ухаживал, и она одиноко плакала в квартире улучшенной планировки с дополнительными удобствами и лоджиями…

— Вот пока и все, — сказал Заметкин и сложил листы в папку. — На следующей неделе довершу описание судьбы Нечаева и молодого плановика-экономиста, потому что по законам литературных жанров они должны встретиться и, может быть, соединить свои жизни навсегда. Придумаю кое-что похожее на правду и для жены Нечаева. У нее по логике вещей должны выйти из строя водопроводные краны и сливной бачок в туалете. Она позовет пьяницу сантехника дядю Васю, а он, почуяв уважение к ее прелестям, будет чинить краны и бачок так, что через день они снова начнут барахлить… И так до бесконечности, пока бывшая жена Нечаева не согласится быть женой дяди Васи, поскольку лишь с ним станет обретать она утраченный покой и уют.

Заметкин круто развернулся, молча вышел в прихожую и стал обуваться.

— Это не нам ли в назидание! — обиженно крикнула Муза.

— Что ты! Я так, для себя, из наблюдений над соседями, — невозмутимо ответил Заметкин. — Я и мысли не допускаю, что у вас-то, любящих умниц, может произойти что-нибудь подобное. Это дурам и дуракам в назидание. Мужьям бы еще вашим надо прочитать, может быть, дельное они мне посоветуют…

— Даешь ты, однако, классик, — без восхищения, но зато с раздраженной задумчивостью сказала Муза. — Держал бы уж при себе. Неприятно слушать, не то что читать такое…

— Ну и забудьте, а меня извините, — миролюбиво сказал Заметкин. — А Нечаева пожалейте, как жалею его я и молодой экономист-плановик, неплохая, должно быть, по молодости девица.

— Не хочешь чаю, Коля? — задумчиво спросила Люба.

— Хочу, — сказал Заметкин и перестал зашнуровывать ботинки.

Он долго пил чай и ел бутерброды, словно честно заработал их. Люба и Муза с грустными улыбками глядели на него и молчали.

— Когда жениться-то будешь, Коля? — спросила Муза, когда он поднялся из-за стола. — Гляди, у тебя уж и в бороде седина.

— Когда найду напарницу умную и добрую, — всерьез ответил Заметкин. — Не такую, как эта моя Нечаиха.

— Уж ты и выдумал! Разве есть такие? — осудила его Люба.

— Всякие есть, — невозмутимо отвечал Заметкин. — Не так-то просто живется обычному заурядному человеку. Ведь никаких плохих намерений не было ни у Нечаева, ни у его жены, а испортили они себе жизнь, потому что восхотели не по возможностям и не по заслугам. Жаль их. Не самые плохие они были люди. А я вот написал о них, прочел вам, а думаю о себе. Не похвалили вы мое произведение, и очень мне из-за этого горько. Значит, не умею, не донес чувство и мысль, значит, графоман я и нечего мне мнить и рыпаться, разжигать себя иллюзиями. Надо уметь довольствоваться малым: тогда, может быть, придет и большее. Еще какой-то древний мудрец поучал: не желай более того, что имеешь, и будешь счастлив.