Владимир Степанов – Приключения Букварева, обыкновенного инженера и человека (страница 23)

— Ты чего? — спросил его Букварев.

— Придумываю кое-что для убыстрения дела, — пояснил Губин. — Нельзя нам тут задерживаться, хотя бы из-за твоей ноги, — и прятал глаза, ни в коем случае не желая сказать, что он уже вызвал из города машину.

И получилось так, что грачевский вездеход пришел к Мокрецовским сопкам вроде бы сам. Он и увез Букварева в больницу. А скоро покинула место изысканий и вся экспедиция.

В институте Букварева считали героем. И проект дороги, подготовленный группой, получил немало похвал. Букварев еще лежал в этом городе, а в другом городе, где он учился, его уже считали подающим большие надежды специалистом и организатором.

На комиссии по распределению Люба заявила, что должна ехать к мужу, благо в этом городе открывалось немало вакансий. За ней последовали Губины и Заметкин, все с отличными рекомендациями, на знакомое им место.

И никому из тех, кто оценивал студенческий проект, не пришло в голову взглянуть на карту-километровку и сопоставить ее с чертежами. Буквареву и его друзьям доверяли полностью. А при сопоставлении любой увидел бы большие несоответствия, вплоть до того, что в планах местности, вычерченных дипломантами, не нашла отражения одна из реально существующих сопок.

…Ничего этого Букварев не знал, но коварная судьба проектировщика заставляла вспомнить все. Заставляла устами воротил проектного института и больнее всего — выразительными устами Семена Семеновича Воробьихинского.

«Вот он каков на поверку-то, друг закадычный Гоша Губин!» — молча изумлялся Букварев, но у него ни на мгновение не возникло мысли переложить хоть часть вины на товарища. Он, простяга, все время доверялся Губину, особенно в последние дни, после чего ему впервые довелось ночевать не дома.

БУКВАРЕВ НОЧУЕТ НЕ ДОМА…

В тот воскресный вечер Губин и Букварев долго брели по городу, по-разному ошеломленные событиями дня, и Букварев был тенью друга. Остановились у привокзального ресторана, двери которого открывались в этот поздний час лишь для того, чтобы выпустить засидевшихся клиентов.

— Пустят! — уверенно заявил Губин и вклинился в двери плечом. Швейцар не очень-то любезно оттолкнул его, но через несколько секунд уже сам вытянул шею, прислушиваясь к шепоту наглого посетителя. Мелькнуло в прихожей лицо официантки в белом чепце, и Губин с прижмуркой поманил Букварева за собой.

Они вошли в полупустой зал. Губин тотчас выбрал свободный столик с неубранной посудой в самом темном углу. Сели.

— Неловко… Зря мы… — тосковал Букварев.

— Как раз ловко! — с победной улыбкой возражал Губин, но так, чтобы их никто не слышал. Он по-кошачьи вглядывался в устало дорабатывающих свою смену официанток и вдруг, пригнувшись и шлепнув ладонью по своей ляжке, негромко скомандовал:

— Люка! К ноге!

К ним почти сразу подошла средних лет официантка, по-приятельски улыбнулась Губину и сказала, усевшись перед ним, грубовато и фамильярно:

— У Жоржа с симпатичным другом занос, а у Люки — мыло вдоль хребта, как у лошади. Долгонько не был… А буфет закрыт.

— У нас с собой. Давай пару салатов, пару фужеров и шоколадку себе, шириной во всю твою трудовую спину. Шнеллер! — перебил ее Губин.

— Шалун! — одобрительно сказала Люка и послушно, хоть и со вздохом, пошла выполнять заказ.

Через минуту друзья опустошили сразу по фужеру и, отдышавшись, задумчиво поглядели в глаза друг другу.

— В целом у нас с Аркой — вполне. А у тебя хоть что-нибудь получилось с Надькой? — спросил наконец Губин.

— У меня, наверное, все, о чем только можно мечтать, получилось, — с тихим восторгом сказал Букварев. — Она просто чудо!

— Конечно! Отличная девчонка. И ловко же ты ее от меня увел! Но я не жадный, старик. Мне, пожалуй, все равно. Я за тебя рад. Поздравляю!

Друзья быстро хмелели, и Губин, низко склонившись над грязным столом к лицу Букварева, торопливо, захлебываясь, рассказывал о мельчайших, даже стыдных подробностях своего пребывания с Аркой один на един. Он упивался победой и не скрывал этого. Скоро его стало, — видно сам себе поднадоел, — интересовать только одно: знала ли мужчин, до Букварева, разумеется, Надя. Он варьировал свои вопросы на тысячу ладов, выспрашивал о всяких деталях, высказывал самые разные предположения, а Букварев словно и не слышал друга; он только слабо и непонятно улыбался, опустив глаза, и молчал.

— Тюфяк ты, ей-богу! — возмутился, наконец, Губин. — Зря я тебя на это дело взял. Испортишь всю обедню со своей щепетильностью да честностью. И Надьку зря тебе уступил. У меня бы и с ней получилось.

Букварев снова только усмехнулся в ответ и даже не поднял глаз.

— Ты элементарно не умеешь с ними! — продолжал горячо упрекать и наставлять друга Губин. — Тут уж, старик, надо смелее и нахальнее. Завладеешь сразу — надолго, а то и навсегда к себе привяжешь. Не бойся, плакать и проклинать тебя они не будут, наоборот, еще влюбятся, потому что сразу после такого они другого напарника не ищут, а тянутся к первому. А покажешь себя тактичненьким, осторожненьким да оберегающим девочку — она сто капризов выкинет, чем дальше — тем заковыристее. А потом тебя же высмеет, прогонит и всем подружкам расскажет, что с тобой не на что надеяться, одна, мол, тоска. Не слушай ты их! Что они ни попросят — делай наоборот и понахрапистее! А будешь таким, как сегодня, любая тебя заговорит и отговорит. Ты поцелуешь ей ручки и уйдешь послушно домой, думая, что она святая и чудо. А она плюнет тебе вслед и одежду на себе будет рвать от злости, что попался ей такой. Неужели ты до сих пор этого не понял?

Ну вот, выпить можешь, как и все, — продолжал Губин, когда они опрокинули по второму фужеру. — И вообще ты великолепный мужик, а вот увидишь, что уведет у тебя из-под носа твое чудо какой-нибудь крашеный длинноволосый подонок, глупый, как пробка, но зато наглый, в себе уверенный. Ведь любой бабе хочется видеть рядом с собой не рохлю, а мужика на все сто, сильного, решительного. Надьке тебя не понять, как и взрослые-то многие тебя не понимают, хотя и служат в одной конторе с тобой не первый год. Говори спасибо, что я тебя понимаю, знаю истинную тебе цену.

Букварев не очень-то слушал горячую и вполне искреннюю речь друга. Да и не видел его почти, потому что перед его глазами все еще стояла Надя, он ощущал в своих руках ее мягкие ладони, покорные, утончающиеся к ногтям пальцы, ее опустившиеся крепкие плечи; он еще мысленно обнимал ее и разговаривал с ней, утешал. Он был счастлив с ней и такой, воображаемой. И в то же время его сосала боль, недоуменье заполняло мозг. Он никак не мог уразуметь перемены, происшедшей в Наде. Ведь она была сегодня уже явно не та, что вчера, в лесу. Отчуждение, плохо скрытую насмешку, чуть ли не презрение к нему усматривал он теперь в ее сегодняшнем поведении.

«А может, и прав Губин? Может, и закапризничала она перед кавалером-растяпой? — неуверенно подумал Букварев. — Но если это капризы, то она просто плохо воспитана и неумна. Или это манера балованной маменькиной любимицы, захваленной девочки, почувствовавшей власть над ухажером? Или она сама все глубоко переживает, искренне, и не знает по молодости, как себя вести? У нее, конечно, есть причины призадуматься и заволноваться. Сами мы, наше поведение вывело ее из равновесия. И хорошо бы, если так. А если все-таки прав Губин? Тогда ведь дрянь дело!»

Букварев дернулся, подался вперед, чтобы переспросить об этом друга, но не успел. Подошла официантка.

— Ребята-а! — плаксиво проговорила она. — Пора же! Опять меня ругать будет наша… И так уж скоса смотрит.

— Входим в положение, — с готовностью ответил Губин и вложил в ее ладонь металлический рубль. — Шоколадку возьми в буфете.

Официантка притворно накуксилась и чуточку подрала Губина за жесткие волосы, отчего он комично сморщился и запищал. Буквареву сделалось весело.

Они вышли из ресторана, и в нем тотчас погасли все огни. Над гулким асфальтом привокзальной площади стояла роскошная сентябрьская ночь. Звезды в ультрамариновой высоте неба по величине не уступали уличным светильникам. Казалось, звезды, как новогодние украшения, развешаны коммунальщиками города, и если встать на цыпочки и поднять вверх руки да еще потянуться хорошенько всем телом, то любую звезду можно снять с неба и унести с собой, поддерживая ее обеими ладонями, в квартиру или на службу, где, если заглянуть под абажур или плафон, одинаково глупо тужатся до тошноты обычные, засиженные мухами старательные, но надоевшие лампочки накаливания. И на прогулку можно будет брать их с собой, потому что и на улицах человеку бывает неуютно, холодно и темно. Букварев вообразил все это с особенной отчетливостью, и ему подумалось, что все в жизни достижимо: надо только как следует разобраться во всем, принять решение и действовать, действовать!

— Я все же нашел, что мне надо. Это так. Я ее люблю. Но я люблю и детей. Итак? — заговорил Букварев на ходу и остановился в раздумье.

— Качнуло тебя, — сказал Губин, подхватывая его под руку. — Пойдем посидим на скамеечке подальше от глаз, подышим, а потом на такси и по домам.

И друзья, согласно покачиваясь, пошли вдоль рядов подстриженных акаций к дальним скамьям.

— Старик, ты тронулся со своей любовью, — хохотнул Губин, когда они уселись и закурили. — Это ж нелогично!