Владимир Степанов – Приключения Букварева, обыкновенного инженера и человека (страница 24)

— В русском человеке всегда маловато было логики. И я такой. Откуда я другим-то могу стать? — легко возразил Букварев.

— Да брось ты о пустяках говорить всерьез! Ну, занялись от скуки любовью… Завтра у тебя с похмелья все это вылетит!

— Ненавижу отвратительное западное выражение — заниматься любовью! — возвысил голос Букварев и задвигал локтями так, словно отталкивал от себя что-то неприятное. Он поглядел под ноги и продолжал: — Вот возле скамейки окурки, плевки, грязь. Но это ничтожная гадкая мелочь. Погляди на небо. Бескрайняя ширь и красотища! Она сильнее грязи.

— На этой скамейке по таким вот вечерам алкаши из горла распивают, самых грязных баб волочат… — хохотнул Губин — А небу твоему все до звездочки. Слабо оно и равнодушно. Воздух.

— А солнце? А ветер? А дождь? — вскрикнул Букварев. — Да они же в пыль изотрут и развеют эту кучку грязи! Никакие выпивохи не осмеливаются тут сквернить, когда солнце и светло!

— А я вот занимаюсь любовью и считаю, что это не грязно, а естественно и, значит, не постыдно.

— Заниматься этим не с любимой — скотство!

— Ха-ха! Я уж по-земному, по-грешному.

— У каждого свои проблемы. И незачем назойливо посвящать в них посторонних. Это скучно. Ты вот привык с грязцой жить, нюхаешь ее с удовольствием, и ни с места, как свинья в теплой луже. Тебя оттуда кнутом не выгонишь. Ну и валяйся. А я хоть и иду рядом, но — по прямой дороге и уйду от тебя далеко. Ты считаешь себя вольным казаком, а сам себя посадил в клетку. Я не такой. Нарисуй меня, а я выйду за рамки портрета, из траурных рамок вылезу и пойду дальше.

— Бред, старик! Хотя я знаю, что не один хмель в тебе говорит. От этого добра тебе не будет. Никуда ты не уйдешь. Ты слепой, не замечаешь, что тебя всю жизнь ведут, как бычка на веревочке, и не пустят дальше положенного. Очнись.

— Я очнулся в тот момент, когда появился на свет. А ты до сих пор глаза не продрал. Неужели не ясно, что нормальное состояние человека — любить и стремиться к высокому?!

— Хватит болтовни. Ты посиди, тебя развозит, а я такси найду и подгоню поближе. Вон как раз зеленые глазки к вокзалу подплывают. Похоже, будто Надька тебя ищет. Спасать тебя надо…

Губин легко поднялся и уверенно пошел к стоянке машин. Букварев, коротко поглядев ему вслед, бросил окурок и тоже пошел, но в другую сторону.

«Его надо спасать, — думал он о Губине. — Но сегодня с ним ничего не сделать. Да и мне надо все обдумать, посоветоваться, подготовиться. Надя спасает меня, я — Губина. Все правильно. Так и должно быть у людей…»

Ноги сами несли Букварева по сумеречному городу. Он на мгновение остановился и увидел знакомую дверь, но это была дверь не его квартиры. Затем он почувствовал, что спит и уже почти выспался, но за окном еще совсем темно, и он заснул снова.

К нему слетелись сны. Были они отчетливы и многоцветны, но запомнил он очень немного. Особенно потрясла и обрадовала его формула агрегата, который поручено было проектировать его отделу. Формула с удивительной быстротой обрастала новыми знаками и уравнениями и была красива, многообещающа, как пухнувшее над квашней тесто, и в то же время зыбка, словно мыльный пузырь.

Формулу надо было где-то заключить в скобки, а где-то открыть их, чтобы росла она не сама по себе, а так, как желает Букварев. Но, раскрыв скобки в голове формулы, он вдруг увидел, что это открылась дверь его квартиры, а из-за нее показалось пасмурное, зеленоватое лицо жены… За ним пронеслась улыбающаяся Надя, которая отрицательно покачивала головой и показывала глазами на солидный знак минус, плывущий перед ее лицом. Но вот, как на киноэкране, к Буквареву стали приближаться все увеличивающиеся, изменчивого цвета, но все же зеленоватые глаза Нади, хохочущие, любящие, зовущие, готовые поглотить его всего. «Где же тут математическая последовательность? Где я ошибся?» — спросил себя Букварев, жалея такую долгожданную формулу. Он снова пробежался глазами по рядам ее знаков и вдруг уперся взглядом в изломанный загородный овраг, по которому до чванливости самоуверенно текли сточные воды, по берегам его стояли дом Букварева и общежитие Нади, и между ними мельтешили плюсы и минусы, точки умножения и деления. «А эта оказия откуда? — удивился Букварев. — Она же не имеет отношения к агрегату. Или?..» Он напряг мысль, но ему помешали. Перед общежитием возникла крохотная разудалая фигурка Губина.

«Не робей, старик! — крикнул Губин. — Мы обычные. Нам это нужно и можно!»

Губин похохотал, помахал руками, согнулся и нырнул в подъезд. Но с другого берега оврага на Букварева уже глядели большие, требовательные и просительные глаза Генашки.

«Папа, ты сегодня не задержишься? Ты очинишь карандаши этим ножиком? Ты обещал…» — ясным протяжным голосом спросил Генашка и стремительно помчался, полетел к отцу.

Букварев откинулся назад, чтобы сын не расшибся о его лоб. И отец с сыном соединились в одно целое. Теперь Букварев сидел за школьной партой и был не самим собой, а Генашкой, только с комплекцией отца. И задача у него была до глупого простая — начертить треугольник. Но как ни старался он, как ни прижимал линейку к листу бумаги, она ускользала, карандашная черта ползла совсем не туда, а лист елозил. Вместо треугольника получались безобразные кривые, задевающие и пересекающие одна другую, с рваными концами, которые нельзя было продолжить. И ни одного правильного, четкого угла.

«Так надо, — успокаивающе сказал Генашке-Буквареву голос Нади. — И не должно ничего получить…

Букварев вскинулся, хотел разглядеть ее, дотянуться до Нади, схватить ее и привлечь к себе, но Нади не было. И ему стало неловко перед ней, что у него ничего не получается, что он запутался в такой простой задачке.

«Тюфяк же ты!» — вдруг гаркнул кто-то голосом Губина, вскинул голову и неприятно захохотал.

Букварев принялся лихорадочно чертить новые линии, и у него стало что-то получаться. Букварев обрадовался и старался изо всех сил. А когда разглядел свой чертеж, то он оказался не треугольником, а множеством прямых линий, которые пересекались в едином центре, были одинаковой длины и все вместе напоминали огромную хрупкую снежинку, которая из кружевной становилась хрустальной, а вскоре превратилась в золотую звезду. Букварев обрадовался еще больше и протянул к звезде, которая уже отделилась от бумаги, обе ладони, чтобы взять ее бережно. Но звезда быстро отдалилась от него, разделилась на две части и превратилась в нежно-зеленые Надины глаза, большущие, влюбленные в Букварева.

В порыве неистового ликования Букварев устремился к ним всем своим существом. Вот глаза Нади уже совсем рядом с его глазами, вот он прикасается к ее ресницам, сейчас он поцелует их, сольется с ними… Но от прикосновения глаза отаяли своими изумрудными лучиками и вдруг рассыпались на мелкие колючие брызги. Стало нестерпимо светло…

— Вставай, Вася. Я уж чаишко согрел. Тебе ведь на службу… — будил Букварева старый друг бородач Заметкин.

— Что это тебя за полночь ко мне занесло да еще под таким турахом? Давно ли закладывать за воротник начал? Раньше за тобой таких доблестей вроде не числилось… — спрашивал Заметкин, с добрейшей улыбкой наблюдая, как Букварев сначала поспешно умылся и оделся, а теперь, обжигаясь, пил чай и морщился, словно у него болела голова или он сожалел о содеянном.

— Влюбился я, Коля, — честно признался Букварев, чувствуя, что хмель еще не совсем улетучился из его мозга и что крепчайший заметкинский напиток решительно возвращает его к реальности. — Ты литератор, знаток душ, значит, должен понять меня правильно, без насмешек губинских и без какого-нибудь там пренебрежения. У меня, брат, всегда все серьезно, за что ни возьмусь.

— Верно! Человек всегда остается самим собой. И ты в том числе. Значит, в новый полет ты ринулся, как тогда с сопки, — понимающе и утешающе говорил Заметкин.

— Пожалуй. Ведь все лучшее — уже в прошлом. Грустно и больно это сознавать. Что впереди-то? Сплошная однообразная нуда. И каждый день этой нуды — шаг к худшему, к старческому бессилию и маразму, к смерти. А тут — любовь! Она снимает с меня добрый десяток лет, — жаловался и оправдывался Букварев.

— Ты уж и клятву дал новой-то возлюбленной, поди-ка?

— Да что-то вроде этого. Я всегда с плеча и до конца.

— Так, так. Это у тебя вроде молитвы, для самовнушения, для самоубеждения, — раздумчиво говорил Заметкин. — А скажи-ка мне откровенно, что тебя на это подвигнуло? Если обида на жизнь вообще, то это несерьезно при твоем интеллектуальном уровне. Ты в чем-то другом разочаровался. В меньшем. В работе, в жене, в друге и не можешь никому простить. Вот тебя и выбило из колеи. Так, наверное? Извини, что подсказываю. Но это я уж просто из желания помочь твоей похмельной голове…

— Да, что-то подобное… — согласился Букварев.

— Это посерьезнее… Большинство людей никогда не прощает обид и разочарований. На время забыть может, а простить — нет. Забудет навсегда человек лишь мелочь, не достойную того, чтобы думать: прощать ее или нет. А ты так обиделся, что бросаешь все и начинаешь строить себе новый мир. Это, брат, не то что серьезно, а опасно. По себе знаю. Боюсь я за тебя. А как вывести из такого очарования — не знаю.

— И не надо выводить. Никто не выведет. Дело в том, что с любовью я начинаю жить по-человечески, обновляюсь, обостряюсь. А без нее продолжал бы киснуть и гнить.