Владимир Степанов – Приключения Букварева, обыкновенного инженера и человека (страница 20)

На обратной дороге он поуспокоился: то ли голова поостыла на воздухе, то ли подействовал обед, — и в кабинет Воробьихинского вошел почти усталым. Семен Семенович сидел на своем вертящемся кресле нахохлившись, глядел скорбно, отчего выразительные глаза его были по-совиному круглыми. Букварев не заметил этого недоброго предзнаменования.

— Я сделал открытие, — просто сказал он. — Сулит большие выгоды, в первую очередь нам.

— И я сделал, — грустно ответил директор, еще ниже опустив плечи и будто вдвое усохнув. Не уменьшилась в размерах только его голова, обрамленная сверху кудлатыми черно-седыми волосами, а снизу — тремя подбородками.

— А что у вас? — встрепенулся Букварев, готовый разделить радость и горесть шефа.

— Через час по этому поводу здесь будет совещание. Твое присутствие очень поможет и мне, и другим, — еще грустнее сказал Воробьихинский. — А что ты открыл и давно ли? — полюбопытствовал наконец он, и в глазах его зажегся новый хищноватый огонек.

— Вот, — Букварев тщательно разложил перед шефом бумаги. Воробьихинский вздрогнул, расправил плечи и начал листать бумаги хоть и небрежно, но медленно, и от многоопытных глаз его ничто не ускользало. Папки он скоро отодвинул и впился взглядом в букваревскую формулу. Пальцы его беззвучно забарабанили по столу с такой скоростью и столь ритмично, будто он был искушенным пианистом. Вот уже и Букварев рядом с ним. И мысль у них работает согласно и все быстрее. Они словно пожирали строчки и колонки алгебраических загогулин и непонятно отчего торопились и торопились к финишу. Наконец Воробьихинский шумно выдохнул застоявшийся в легких воздух, откинулся на спинку кресла и утер со лба испарину. Потом изучающе и удивленно уставился на Букварева.

— Ты гений? — вдруг спросил он. — Ты представляешь, что ты тут наворотил?

— Кажется, знаю, понимаю, то есть… — неуверенно сказал Букварев.

— Ты гений. Но несчастный гений, — продолжал Воробьихинский, и в глазах, в голосе его слышалось то сочувствие и восхищение, то холодок. — Твой принцип не оригинален, но эффективен. За границей это обсчитывают на компьютерах. И у нас, возможно, где-нибудь тоже… Не советую тебе состязаться с электронными машинами, быстро износишься. Это первое. А второе, самое обидное, что занимался ты этим зря. Агрегат с проектирования снимается, как устаревший. За рубежом уже есть образцы куда лучше, и нам запретили проектировать вчерашний день. Жаль потраченного времени, но хорошо, что мы не будем терять его попусту в дальнейшем. Я имею в виду этот агрегат… И третье. Нашему институту сужают профиль. Пока будем заниматься только дорогами и придорожными сооружениями. Все машины у нас отбирают и отдают филиалу одного московского института. Филиал планируют открыть здесь с нового года. Такие вот пироги… Оформляй свой метод как рацпредложение или изобретение. Возможно, для кого-то он будет приемлем. Но сомневаюсь, чтобы нашлись еще такие же, как ты, которые согласились бы работать за ЭВМ. Однако поздравляю. Не ожидал, хоть и давно знал твои способности…

Воробьихинский поздравил, но руки не подал. И снова принял ту позу и то выражение лица, с каким застал его Букварев полчаса тому назад.

— Жаль мне тебя, Букварев, — сухо заключил Воробьихинский. — Но моя должность требует, чтобы жалость к неудачникам не занимала много моего рабочего времени.

Намек был более чем прозрачен, и Букварев, одним движением собрав свои бумаги в кучу, твердо вышел из кабинета шефа. Он еще не верил, что его открытие никому не нужно, и был полон стремления постоять за него. «Но где? — спросил он себя. — Куда идти? Кто меня ждет? Никто. Все заняты делом и считают, что ведут они его правильно. Букварева с его идеями посчитают либо полоумным, либо зеленым дилетантом. И уйдет он ни с чем, потому что для всех он будет помехой…»

Опадая глыбами, рушилась радость, опустошала.

Ему позвонили из дома.

— Где ты был ночью? Мама плакала, — строго спрашивал честный Генашка. Стало слышно, что трубку у него отбирают, и вот уже в ней голос жены, все еще с нотками отчужденности:

— Купи Ленке ползунки на размер побольше, чем в последний раз. У нее температура, мне не уйти… И молока…

Магазин детской одежды был рядом с институтом, и Букварев считался в нем своим человеком. Но что он мог ответить жене сегодня, если денег у него мало, и он еще назначил свидание и пообещал приехать на него в такси.

— Если таковые есть, — по возможности спокойно ответил он Любе и предупредил, что сегодня совещание и он задержится. Потом позвал к телефону Генашку и посоветовал ему играть ножиком и не скучать, а подождать отца, и они вместе очинят все карандаши, какие имеются в доме.

«Совсем заврался! — в отчаянии подумал он. — С формулой крах. Семья на пороге развала. Еще не хватало, чтобы и с Надей так же… Куда я качусь?»

Его позвали к директору, и когда он явился, кабинет шефа был уже полон.

— Вот и наш именинник, — приветствовал его Воробьихинский. — Прошу, Василий Иванович, без проволочек отчитаться за то, чем вы руководствовались, подписывая сей документ. В детали не вдаюсь. У вас прекрасная память.

Воробьихинский с артистическим возмущением поднял над столом папку с проектом дороги через Мокрецовские сопки, вгляделся в лицо каждого присутствующего, словно приказывал проникнуться директорскими чувствами, раскрыл папку и показал всем подпись Букварева.

— Извольте отвечать, — еще раз пригласил директор и с грустью, которой нельзя было по-человечески не посочувствовать, отвернулся к окну, принимавшему на себя слабые отблески последнего дня затухающего бабьего лета.

— А в чем дело? — спросил Букварев, и заседание пошло обычным порядком. Ему разъяснили суть претензий Грачева и его помощников. Букварев помрачнел.

— Сколько вы получили премиальных? — спросил седовласый первый заместитель директора, всегда сидевший по правую руку от шефа.

— Тридцать рублей, — сообщил Букварев.

— Тридцать сребреников, — ехидно подал голос кто-то из директорской свиты.

— Ты дороже продаешься! — осадил его Букварев. — Знаю.

Все вздрогнули от негодования.

— Попытаемся выяснить первооснову ошибки, — чуть повысил голос Воробьихинский, явно стараясь держать бразды разговора в своих руках. — В чем вы ее видите, товарищ Букварев?

— Это давняя история, — брякнул Букварев.

— Как в песне: это было недавно, это было давно, — опять съехидничал тот же голос.

Букварев вскипел. Он кричал, что первым проект не глядя подписал сам Воробьихинский, а премию получило большинство присутствующих и не стыдится; постановка дела в институте такова, что расчет делается на откровенную халтуру, на обдирательство заказчиков, попавших в трудное положение; что проект, будь он и безошибочным, через год-полтора все равно придется переделывать, потому что сейчас он разработан только с учетом вывозки леса, а скоро по этой дороге должны пойти другие машины, оборудование и материалы для буровых установок, трубы для нефтепровода и масса других грузов, которые невозможно сейчас и перечислить; что институт выполняет свои задачи не по-государственному, а занимается рвачеством, сутяжничеством и изо всех сил старается сохранить в этой дрянной игре благопристойную мину труженика. Долго это продолжаться не может и вот-вот все полетит вверх тормашками вместе с некоторыми руководящими лицами, и что он, Букварев, готов понести наказание. Но уж после него будет работать только честно и не потерпит больше ничего из того, о чем он только что заявил.

Совещание было ошеломлено. Все ожидали, что Букварев, как это с ним случалось, будет растерянно и конфузливо оправдываться и в конце концов примет всю вину на себя, но сегодня обвинял он, обвинял всех и в первую очередь директора. Никто не знал, что сказать. Большинство вопросительно поглядывало на шефа, и только он, казалось, сохранял самообладание и даже слегка улыбался.

— Это совещание мы перенесем, — снисходительно заключил он. — Товарищ Букварев сегодня не в себе и не может объяснить нам все так, как требует дело. Я прощаю ему, потому что знаю причину необычного его состояния. К тому же в принципе по обсуждаемому вопросу все ясно, и товарищ Букварев, не желая защищать себя по существу, только подтверждает наши предположения и выводы, которые должны последовать. Надеемся, что товарищ Букварев скоро успокоится и разъяснит нам, почему причины ошибок в работе он усматривает не в сегодняшней организации дела, а в каких-то таинственных фактах, которые были давно. Я больше никого не задерживаю.

ЭТО БЫЛО ДАВНО

Как маленькие жизненные вешки, остались позади бесчисленные семестровые зачеты и экзамены, при воспоминаниях о которых почему-то всплывало в первую очередь не пережитое волнение и бессонные ночи с учебниками и конспектами, а разные забавные случаи, которыми всегда полны студенческие сессии: я ответил невпопад, а профессор реагировал так-то; я не знал половину курса, а вытащил счастливый билет и получил пятерку; я пересдавал на квартире преподавательницы, пришел с букетом цветов, и она… Шпаргалки, остроты, уловки и несть числа и предела студенческим выдумкам и студенческому фольклору, которые не только бодрят, но порой влияют на характер и взгляды молодых людей.