Владимир Степанов – Приключения Букварева, обыкновенного инженера и человека (страница 19)

«В гостях побывали, дам повеселили, кое-что выяснили и погоду наладили, — мысленно вспоминал он вчерашнее воскресенье. — Теперь яснее, что делать дальше. Надо делать, а не киснуть, как говорит Губин».

Букварев и в самом деле был уверен, что все происшедшее вчера между ним и Надей — пустяки. Теперь он поведет себя умнее, будет встречаться с ней без Арки и Губина, и таким образом у Нади не станет причин быть недовольной, расстраиваться, грустить о доме, вспоминать Юрочку и так далее. Все будет не так, как в эти два первых дня.

…Присмотревшись к другу, поуспокоился и Губин, хотя его еще разбирали удивление и любопытство. Друзья поднимались на свой этаж, как всегда в меру энергично и с разговорами.

— Я всю площадь у вокзала и сам вокзал дважды прочесал. Хотел уж через дежурного по громкоговорителю тебя разыскивать. На такси по всем улицам колесил… А ты как сквозь землю.

— Не беда, — брякнул Букварев и хлопнул друга по плечу. — Если и впрямь у тебя было столько хлопот, так прости. Мне просто надо было на время удрать от всех. Хотя… Может, и не соображал, что делаю. Начудил, а видишь — весел!

— Вот и я удивляюсь. Что с тобой?

— Ничего. Просто начинаю жить интереснее и полезнее, — невозмутимо ответил Букварев и, отстранив друга, пошел вперед быстрее.

Губин опешил, но тут же догнал его, снова пристально поглядел ему в лицо и опять ничего не понял. Это был новый Букварев, который то улыбался загадочно, будто знал что-то радостное и тайное, то отворачивался, как бы посмеиваясь над другом. Он без промедления уселся за свой рабочий стол, но не думал ни о службе, ни о семье, ни о Наде. Он просто весь светился и звенел от любви и надежды. Но домой все-таки позвонил.

— Извини, Люба. Я жив и здоров. Зашел к Заметкину, заговорились, ну и… не отпустил он меня до утра. Знаешь ведь его… Да и давненько не встречались. Приду обедать — расскажу подробнее, как он… — поговорил Букварев с женой легко и весело и, положив трубку, снова с выражением безмятежного превосходства уставился на Губина, который пришел в кабинет за ним по пятам и все слышал.

— Ну, старик! — заговорил сквозь приступы смеха Губин, — я теперь над тобой поиздеваюсь! Ты же влюбился! Как пылкий юноша, как чистый отрок! Светло и свято! В глупую девчонку! Вот новая чета: седой Мазепа и прекрасная Мария! Надежда, мой компас земной!..

Букварев вскочил, сделал зверское лицо и замахнулся на друга увесистым мраморным пресс-папье. Губина как ветром выдуло. А Букварев преспокойно сел и снова погрузился в состояние улыбчивой мечтательности. Он решил позвонить Наде.

Чистый ее голос, приветливый тон еще больше взволновали и обрадовали Букварева. Ни тени упрека с ее стороны! Правда, слышны были затаенная робость и смущение. Но ведь это потому, что трубку там подняла другая женщина и позвала Надю с многозначительными словами, долетевшими и до Букварева: «Тебя, Надюша!» Тут смутишься. Но все равно, что за голос у нее! И нежность в нем, и чистота, и откровенность, и доверчивость, доверчивость!

Возможно, что она ждала его звонка и рада ему, она обдумала все вчерашнее и больше не сердится на него, готова и разговаривать, и обязательно согласится с тем, что он предложит.

Надя действительно согласилась встретиться с ним в шесть пятнадцать вечера. Он будет ждать ее в такси возле ее конторы, они немного покатаются по городу, а затем погуляют в самом лучшем уголке, какие только известны Буквареву.

Надя — чудо, подаренное ему благословенной судьбой на трудном отрезке его жизни, когда на душе становилось все муторнее, не хотелось идти ни домой, ни на службу, и все как будто валилось из рук. С нею он выстоит и пойдет дальше. Надо сделать так, чтобы она почувствовала себя с ним счастливой. И ни его семья, ни разница в возрасте не могут быть тому помехой.

Он старался не думать сейчас о разводе, о размене квартиры, оставив это на «потом».

…Буквареву принесли стопку папок с набросками чертежей и расчетов. Он стал быстро просматривать их. Это были первые эскизы разработок одного дорожно-транспортного агрегата, который уже давненько был дан на проектирование отделу Букварева. Многое в идеях подчиненных показалось ему заслуживающим внимания. И вдруг он вспомнил, что агрегат снился ему сегодняшней ночью, вернее, не сам агрегат, а математическая формула его конструкции.

…Агрегат складывался из дюжины узлов и нескольких сот деталей, из десятка систем силовых передач и множества точек приложения этих сил. Все это надо было рассчитать во взаимодействии на эффективность, прочность, надежность, достигнуть значительного уменьшения веса агрегата по сравнению с существующими однопрофильными системами и резкого увеличения мощности. Внешний вид детища должен быть эстетичным, кабина и вмонтированный в нее радиомагнитофон комфортабельны. Расчеты и чертежи предстояло хорошенько выверить, сопоставить, и только тогда просить разрешение на изготовление опытного образца, а с ним начать все сначала.

Время на эту работу можно было раза в полтора сократить с помощью сложнейшей математической формулы, что никогда ранее в институте Воробьихинского не практиковалось. И вот эта самая формула и снилась Буквареву. И он начал ее припоминать.

Поначалу с трудом всплывали в памяти отдельные ее куски, а с ними и предполагаемые исходные требования к узлам агрегата. Но вот они начали цепляться друг за друга, под рукой Букварева поползли на бумаге уравнения с сотнями членов и многочленов в самых различных степенях, где каждая из неизвестных величин неминуемо становилась известной.

Букварев с удивлением и радостью отмечал пропуски и ошибки, путаные места ночного варианта. Он еще раз лихорадочно исследовал их и отбрасывал ложное и лишнее. Головоломные расчеты с поразительной легкостью проносились в его мозгу. Ручка бешено гнала по листам строчки и этажи знаков за скобками всех возможных конфигураций и вне их. И вот из частей начало просматриваться нечто целое. Формула подробно отвечала на все принципиальные вопросы, над которыми добрая половина отдела должна бы корпеть не меньше месяца. Оставались детали, но они легко выливались из главной формулы, которая была не только безупречна, но даже изящна. Это был неожиданный и крупный успех. Кто-кто, а уж Букварев-то это понимал.

Он подскочил на своем кресле, сорвался с него и в сильном волнении раза три обошел вокруг стола, довольно потирая руки. Но вдруг остановился, еще раз склонился над формулой, впиваясь глазами в каждый знак, с величайшей тщательностью перепроверил все. Это было необходимо, нельзя допустить ни единой ошибки. От самого малого просчета рухнуло бы все построение.

Нет, все правильно!

— А ведь это, пожалуй, открытие! — вслух изумился он. — И сделал его я! Нет, я читал, что в принципе такой метод возможен. Но мы его не применяли! А кто применял?! Да бог с ним, пусть не открытие, а просто математический метод, сулящий большие выгоды. Разве этого мало?

«Еще три дня назад я совсем было упал духом. Откуда взялись силы? Что произошло? Неужели этому подъему способствовали Надя и моя любовь к ней? Конечно же! Не встреть я Надю — не встряхнуло бы меня ничто другое… И как же надо благодарить и любить ее за все это!»

— Ура! — коротко вскрикнул Букварев, подхватил кучу папок, листы с формулой и опрометью кинулся вдоль коридоров к приемной директора. Его не удивила пустота коридоров, он не заметил, что никто не курил на лестничных площадках, не слышал он и громкого топота своих ног. Он ворвался в приемную, словно гонимый ураганом.

Секретарша Воробьихинского, совсем еще молоденькая и жеманная, но любившая Букварева за простоту, глянула на него во все свои подкрашенные глаза и прыснула, зажала ладонью рот.

— Мне… шефа!.. Срочно! — едва переводя дух, проговорил Букварев и протянул руку к дверям, ведущим в кабинет директора.

— Василий Иванович! Ведь обеденный перерыв! — охладила его пыл секретарша и состроила Буквареву глазки. — Между прочим, час назад Семен Семенович вас разыскивал, но ваш телефон не отвечал.

— Я с утра не выходил из кабинета! Вот, — заявил Букварев и показал ей папки. Секретарша вновь прыснула. Да и любой поступил бы так же на ее месте, настолько Букварев был растрепан, возбужден и нетерпелив.

До Букварева наконец дошло, что все ушли на обед, кроме этой дежурной секретарши, вахтера у подъезда да его, Букварева. «Неужели я просидел над формулой почти четыре часа? И ничего не слышал? — недоумевал он. — Мне казалось, что прошло каких-то пятнадцать минут… Как обманчиво время!»

Он запер свои бумаги в кабинете, сунул ключ в карман, хотя ключ полагалось оставлять на вахте, и немножечко вразвалку, как и всегда после удачной работы, зашагал домой. Голову держал высоко, как Губин, которого за эту манеру кое-кто звал в институте астрономом. Город, освещенный полуденным солнцем, светился последними красками ушедшего лета. Бодрил ветерок. И стандартные дома вдоль улицы, с разноцветным бельем на балконах и во дворах, казались Буквареву горделивыми кораблями, которые величаво плывут к своей цели и радуют людей пестротой своих праздничных флагов и вымпелов.

— Вот и я, — заявил он Любе как ни в чем не бывало, — Спешу. Покорми меня побыстрее.

Честно говоря, Букварев и подзабыл, что ночевал не дома и что перед женой надо бы объясниться. Он хлебал суп и не знал, какой он был — гороховый или овощной. Он съел его без хлеба и, ничего не говоря, побежал вон. Он еще и еще раз проверял формулу, чтобы не ударить в грязь лицом перед Воробьихинским, мужиком въедливым и консервативным, но знающим цену и всему новому.