Владимир Степанов – Приключения Букварева, обыкновенного инженера и человека (страница 18)
— Расскажи что-нибудь о себе. Я так мало тебя знаю, — попросил Букварев. — Хотя бы о том, как тебе здесь нравится?
Надя охотно заговорила, что она здесь всего месяц, что друзьями еще не обзавелась, если не считать Аркадии Аркадьевны, к которой ее подселили лишь временно, потому что свободных коек в общежитиях строительного треста не оказалось, а воспитатель и в самом деле нуждается в личной жизни. К Арке изредка заглядывает какой-то мужчина, вроде бы с руководящей должностью, но почти всегда нетрезвый, и Наде в таких случаях приходится уходить из комнаты часа на полтора-два. Однажды этот мужчина заснул и остался ночевать с Аркадией Аркадьевной, и Наде было так мерзко, что хоть из окна выбрасывайся, и она ушла, просидела всю ночь на вокзале. Но Надя понимает, что ей надо привыкать к самостоятельности и познавать жизнь во всех ее проявлениях не по книгам и кинофильмам, а такую, какая она есть на самом деле. Привыкнет она и к общежитию: живут же в нем другие по многу лет…
Она остановилась, взяла Букварева за локоть обеими руками и стала тереться лбом о его рукав. И Букварев опять, млея и наполняясь внутренней дрожью, ощущал локтем тяжесть и упругость ее груди. Он очень огорчился, что Наде здесь так неприютно, невзлюбил Арку и всех других, кто мешает его Наде жить спокойно и порядочно.
— Как я хочу к мамочке! Она у меня такая добрая. Дождусь первого праздника, октябрьских, пусть все деньги истрачу на дорогу, но съезжу к ней хоть на денек, — грустно признавалась она. Букварев понимал ее и почему-то начинал чувствовать себя обиженным. Он уже ревновал ее к матери и не понимал, как можно в девятнадцать лет оставаться такой сентиментальной. Ведь должен же быть у Нади и такой человек, с которым она забывала бы даже о матери. И человек этот — он, Букварев. Лучшего ей не найти.
…Букварев так разволновался, что едва не объявил об этом Наде. Но что-то остановило его, и он стал недоволен собой.
«Ну вот. Не сказал ей того, о чем думал. Схитрил. Затаился, — подумал он через минуту о себе. — До чего же я стал нерешительным и нечестным! Да и имею ли я право, этакий-то, даже мысленно что-нибудь требовать от нее и упрекать? Конечно, нет. Придумываю и воображаю что-то несуразное, как идиот. Как последний эгоист. Это уж и на любовь не похоже. Это какой-то бред, болезнь. Или любовь? Только какой-то необыкновенной силы, необычного характера?..»
— Чего молчишь? — тихо спросила Надя. — Мне так грустно.
И Букварев, чтобы прогнать мысль о собственном эгоизме и глупости, обнял Надю и принялся целовать… Но ее губы не отвечали ему, как вчера, и он не мог вывести ее из тоскливого оцепенения. Он целовал ее и прижимал к себе крепче, у него опять начинало бешено колотиться сердце, и Надя отстранилась от него обеими руками, а скоро запросилась и домой.
— Отпусти меня, дяденька, — отчужденно и устало проговорила она. — Сегодня ты не похож на папу.
Букварев обиделся, похолодел и медленно опустил дрожащие руки. А через мгновение уже мысленно ругал себя последними словами за неумение, за беспомощность… Он не хотел, не мог себе позволить отпускать Надю в таком настроении. Что она вспомнит о сегодняшнем дне, проведенном с ним? Ничего приятного. Больше того, попойку вспомнит, пошловатый треп и эти навязчивые, не нужные ей поцелуи! Она вообще больше не захочет видеть его! Тем более наедине, вечером, в укромном месте, о чем мечтает он. Но этого не должно произойти! Иначе, что же останется в этой жизни отрадного для Букварева, разочарованного в своем таланте, в своей звезде, в семье и дружбе?..
— Не понимаю, почему у нас получаются такие невеселые расставания, — горько произнес он. — Я в чем-нибудь виноват?
— Оба мы виноваты. А расставания всегда невеселые, — тихо ответила она.
— Но в чем же моя или твоя вина?
— Нам не надо было позволять себе сразу так много. Мы не должны больше встречаться один на один. Пусть пройдет время…
— Но почему?
— Так надо.
— Это выражение — так надо! — я уже слышал. Зеленым девчонкам оно еще простительно, хотя в любых устах звучит глупо. Но ты же умница! Зачем ты так говоришь?
— Вот, вот. Повтори свои слова поспокойнее, прислушайся к ним, и сам поймешь, какой ты. Ты злой и собственник. И вообще мы обманываем друг друга, играем и обманываемся. Оттого нам и пора все на этом закончить.
— Ну, извини, пожалуйста, Надюша! Сам не знаю, как у меня с языка сорвалось. Но это оттого, что я от души, переживаю, мучаюсь. Хочу, чтобы все честно и начистоту. Пойми! — заторопился Букварев, пытаясь заглянуть ей в глаза.
Надя молчала и, опустив голову, медленно уходила.
— Я же весь в твоих руках! — догоняя ее, твердил он. — Что скажешь, то и сделаю. Прикажешь уйти вот сейчас же — больно мне будет, а послушаюсь. Но все равно мои чувства к тебе останутся прежними.
— Зачем сейчас уходить? Проводи меня. Может, там у подъезда какие-нибудь хулиганы. Юрочка всегда…
— Конечно! — перебил ее Букварев, боясь, что она в упрек ему опять примется хвалить своего Юрочку, который и умнее и внимательнее к ней. Букварев и сам вдруг сообразил, что ведет он себя глупо, по-мальчишески.
— Выпили мы сегодня зря. Не надо было, — словно чуточку оправдывая Букварева, сказала она.
— У меня уж, кажется, прошло. А тебе разве плохо?
— Да лучше бы обойтись без этого. Но Аркадия Аркадьевна… и вы оба!..
— Больше с моей стороны этого не будет! — горячо пообещал Букварев, которому и впрямь не очень нравились выпивки.
— Запомню. И давай чуточку помолчим.
Букварев был рад и этому. Если уж сказала, что запомнит, то не вычеркивает она его насовсем из своей жизни, сама думает, что им еще придется встречаться не раз. И помолчать Букварев был не против, опасаясь наговорить новых глупостей.
«Перестала работать моя коробка, — грустно и зло думал он. — Устал я или вконец износился. А туда же, с любовью набиваюсь, бес в ребро… Позорюсь только!»
Они деловито прошли мимо вахтерши, разговаривавшей по телефону, и поднялись к их комнате. По лестницам и коридорам сновали жительницы общежития в халатиках, с полотенцами в руках или через плечо. Они, видимо, совершали свой туалет перед сном. Букварев на ходу удивлялся тому, как много, оказывается, в этом доме красивых девчат, а он этого даже и не предполагал. Но бог с ними, с этими другими красавицами. Для него существовала одна Надя, а она так отдалилась от него за какой-то час прогулки, что он не знал, сколько дней и недель потребуется теперь, чтобы она стала вновь такой же близкой, как вчера или сегодня до размолвки. Но и такая, уходящая от него с чужим взглядом, холодно-упрямая, она была ему роднее всех других.
— Уведи своего друга. Он еще там, — сердито проговорила Надя, остановившись у двери и, видимо, что-то расслышав.
Дверь оказалась незапертой. Губин прохаживался между коек и сосредоточенно курил. Арка стояла спиной к дверям и что-то делала со своей прической. В комнате было смрадно и душно.
— Пойдем! — Букварев дернул Губина за рукав.
— Пора, старик, — согласился Губин.
В комнату вошла Надя.
— До свидания, девчата! — игриво простился Губин, и Арка легонько кивнула ему, даже улыбнулась. Надя остановилась в переднем углу и словно окаменела. Букварев, уже подготовивший для нее несколько теплых слов, подошел к ней, тронул за локоть. Надя резко обернулась и так глянула на него, что он отпрянул и открыл дверь спиной. Он настолько сконфузился, что твердо решил никогда больше не заходить в этот дом. А о встречах с Надей в других местах он боялся даже мечтать.
Отойдя от общежития уже далеконько, он представил, как чувствует себя Надя в эти минуты, и вообще потерял способность соображать и владеть собой.
Букварев не замечал, что намного обогнал друга.
— Старик! Куда так спешить? — крикнул ему Губин. — Я же одну бутылочку приберег! Она со мной! Надо же после такого похмелиться!
Букварев подождал его, и они пошли вместе.
Шли долго, и Букварев впервые в этом городе ночевал не дома.
Часть вторая
ТОМЛЕНИЕ
НАДО ОТВЕЧАТЬ…
— Ну, старик! Ты даешь! — ахнул Губин и шагнул с крыльца института навстречу подходившему Буквареву. — Где ты был-то? Я уж в панику ударился, не знал, куда и кинуться. Знай, что больницы и милицию обзвонил…
— А с чего ты так? — беспечно спросил Букварев.
Губин вытаращил на него глаза и тихонько начал теснить друга в сторону, чтобы шедшие на службу сотрудники института не слышали их разговора. Друзья даже не пожали друг другу руки, так встревожен и одновременно рад был Губин, что товарищ его наконец-то объявился, и так улыбчиво-рассеян был Букварев.
— Любка мне звонила, — полушепотом спешил высказаться и снять с себя заботы Губин. — О тебе спрашивала. Ночь, говорит, не спала, переживала. А что я ей мог ответить, кроме того, что не знаю, где ты? Где хоть ты в самом деле был всю ночь? Не в вытрезвителе? Иди скорее, звони Любке, что жив и здоров, наври чего-нибудь, чтобы ее успокоить, а то она может и Воробьихинскому брякнуть. Тогда разговоров и объяснений не оберешься.
— Не брякнет, — с веселой уверенностью возразил Букварев. — А позвонить ей, конечно, надо. Сейчас же.
…Букварев в это утро часа два гулял по городу. Утро снова выдалось на славу: чистое, прохладное, хрустальное утро конца бабьего лета. Букварев быстро ходил вдоль набережной, глядел на поблескивающую рябь темной воды, от которой тянуло парным теплом, щурился на строгое и ласковое солнце, на бледное небо, в котором не было ни облачка, слушал четкий стук ботинок по просохшему звонкому асфальту и всему был рад. Голова у него не болела, выспался, и всего его пробирало легкое веселье, будто сегодня он уже выпил вина.