Владимир Степанов – Характеристика (страница 12)

Напряжённый день близился к концу, усталые бойцы шли в казарму. Продовольственный склад был набит всем необходимым, чтобы просуществовать ещё целый год, дожидаясь следующего привоза. Командир распорядился, чтобы личный состав лёг спать на час раньше. Офицеры и прапорщики расходились по домам.

Сурин стоял у маленького столика на кухне, соображая, чем бы поужинать: макароны, гречку, рис варить не было охоты. Он решил вскрыть банку свиной тушёнки и навернуть её с хлебом, как часто это делал, этого хватало по самые, как говорят, «уши».

В комнате зазвонил ТАИ-43, военно-полевой телефон образца сорок третьего года. Такие телефоны имелись у каждого в «квартирах». Сурин взял трубку.

– Володымир Александровыч, сбор у поскотины. Ждемо! – Звонил Смертин.

Не так давно в казарме крутили фильм «Даурия», там казаков собирали у поскотины. Вот таким паролем мужики, желающие посидеть «кружком», общались по телефону.

«Бражка поспела!» – решил Сурин. Настроение начало приподниматься, осточертело глухое одиночество, теперь можно с мужиками хоть позубоскалить. – «Кого он там собрал? Наверняка Пашку Долгова с Димкой Борисовым на поскотину вызвал? Весёлые мужики! Пасынков сегодня дежурит, и он, постоянный член мужицкого кружка, и сам часто зовёт к себе в свою «берлогу».

«Сбор у поскотины!» – это вроде сигнала, когда у кого-то, что-то завалялось, ещё из отпуска привезённое, или брага поспела. Вскоре, этот пароль дошёл и до командира, когда организовывался открытый сбор на гулянку (праздник, день рождения и, конечно же, прибытие из отпуска). Прилететь из отпуска «сухим», ничего не прихватив с собой для организации маленького застолья, считалось недозволительным. Конечно, это не приказ командира, но коллектив маленького поселения на диком полуострове этого не прощал, тот становился «несвоим». Командира это не касалось, на то он и командир и не обязан тащить полную сетку бутылок для спаивания своих подчинённых. Но он никогда не отказывался посидеть за компанию со своим «племенем», за исключением распития кружками вонючей браги.

Темнело! Сурин шёл во второй дом, всего триста метров, а чёрт ногу сломает. Возвращаться обратно за фонариком не захотел, плохая примета! «Как-нибудь на четырёх доползу, триста шагов, дистанция не на всю ночь!» – решил он.

– Давай «Менделеев», выставляй, чего там замутил, коль на поскотину вызвал. Не зря же?

– Не зря! – заулыбался Семён Смертин. – И встать, поручик стоить у дверях! – гаркнул Сёмка на сидящих за столом Долгова и Борисова. Те повернули головы и вскочили со стульев, вытянув руки по швам. Комедия началась!

– Вольно! Садитесь господа, будь ласка! – Сурин сделал жест опуститься на стулья. – Ну-с…, с чего начнём-с, нешто поспела, Сэмен? – Сурин, потирая руки, смотрел на двадцатилитровую бутыль, полную мутной жижи. Бутыль была недавно накрыта старым армейским бушлатом, который валялся рядом. Из завинченной, широкой пробки, выходил шланг, конец которого входил в стеклянную банку с водой.

– Ще маленько булькае, пузыри пущае, но думаю, градус «е», ей Богу, «е»! Начнём!

И начали! Четыре армейские, эмалированные кружки стояли на столе. Из закуски была только тушёнка, разогретая на сковороде и чёрный хлеб. Долгов держал алюминиевый ковшик, литра на полтора, а фельдшер аккуратно лил в него брагу из бутыли. Комната наполнялась кислой дрожжевой вонью.

Паша Долгов, старший по званию из всех сидящих, встал с полной кружкой, держа её на уровне груди с оттопыренным вперёд локтем.

– Вальдемар, слушай! Мы тут узким кружком поэтов, поджидая тебя, сочинили гениальные для тебя слова, от коих твоя карьера только в рост попрёт. Потом запиши обязательно! Слушай!

– Не надо, Паша! Я от твоих слов, только рыдаю, ты же знаешь, как я к твоей поэзии отношусь? Один романс про тётю Надю в тёплых байковых штанах, чего только стоит, вся сопля в слезах, или наоборот, слеза…! Сегодня не желаю рыдать.

Долгов вытащил из кармана две звёздочки для каждого погона и протянул их Сурину, но тот уже опустил голову ниже стола и шмыгал носом, изображая чувства. Мужики смотрели, как трясётся его спина. В руке он держал угол клеёнки, которой зажал нос и от прорвавшихся чувств-с, «сморкался» в неё, издавая страшные звуки губами, хлюпал и ревел.

– Братья ахвицеры, я тронут, я так тронут! – Сурин часто замахал руками и, вставая со стула, взял звёздочки, одновременно вытирая сухие глаза и шмыгая носом. «Трогательная» сцена поздравления завершилась, но Паша всех остановил, когда кружки с брагой поднялись вверх.

– Володя, Вальдемар, мы тебе желаем, чтобы эти три тощие звёздочки распухли до полковничьих. Дозвездись до них!

– Спасибо мужики! До полковника…!? – Сурин взял паузу, соображая, какие слова подобрать к чину высокому, который пожелали ему мужики. – Ой, не знаю мужики, как до чина этого дойти? Я в себе чувствую породу похухоля с примесью нахухоля, но никак не выхухоля. «Вы!» Везде, «вы – вы – вы», короче, выпендриваться надо, а это нелегко. Выхухоль! Больно юн ещё я, подрасту, может и поменяюсь. Поехали, что ли…!

Стоя с железными кружками в руках, четыре мужика с шумом сосали жёлтую бражку, изготовленную фельдшером со страшной фамилией Смертин.

Пока достигли дна, прошло немало времени. Когда кружки у всех опустели, Сурин, Долгов и Борисов уставились на фельдшера.

– Семён, что-то она не такая, какой надо быть, сладкая ещё и не протолкнуть легко её! – разочарованным голосом сказал Паша Долгов.

– Да, да! Е таке, трохи не доспела, тому и сладка. Повторимо! Колы даст по мозгам, тоды лэгче польется. Бери ковш, пидем наполняты. Ща, хлопти, захорошее.

– Сэмен! А колы обосремося, тоды що будемо робить? Завтра на службу, что нам ночь сулит с твоей попойки, колы покинем хату твою? – теперь Сурин задал вопрос.

– Та ничого не буде, гимном не изойдем. Бурлякать у пузи начне через трыдцать, сорок хвелын, колы помои пьемо, но це ж не помои! Не ссыть, господа охфицеры!

Выпили по второй, в голове ни то, ни сё, но третью кружку, никто уже не хотел. Веселье не заладилось!

Фельдшер полез под кровать, остальные курили и молча наблюдали за Семёном, который бурча, что-то долго искал, роясь в зелёном, деревянном ящике, который сегодня был на берегу, и командир изъял из него медицинский спирт. Наконец он поднялся и, улыбаясь во весь рот, выставил на стол квадратную бутылку из толстого, тёмного стекла и прозрачный пакет с белыми таблетками.

– А це шо таке? – спросил Сурин.

– Це, братцы, йод, но буде спиртом! Погодьте трохи товарыщи! – Смертин высыпал из пакета в ладонь целую горсть таблеток и покидал их в широкое горлышко бутылки прямо в йод, началась реакция! Все уставились на бутылку, где йод превращался в прозрачный спирт.

– Менделеев, ты чего творишь? – хором спросили «химика» мужики.

– Аскорбинка знае, що роблыть!

Через пять минут получился распад частиц, в осадок ушло то, что не надо пить. Всех интересовало: что осталось наверху? Смертин аккуратно процедил жидкость через маленькую воронку с ватой. Полез снова в ящик, только другой и вытащил спиртометр. Все остались довольны градусом. Спиртовой градусник показал семьдесят полезных градусов, даже с гаком. Оставалось развести с водой до привычных сорока.

Доведённая до сорокоградусной крепости жидкость, которая когда-то называлась йодом, теперь разливалась по рюмкам разного калибра. Наливал «химик» в самую малую, на пятьдесят граммов, а из неё, во все остальные.

– Ну, прозэт, господа! – выдохнув, весело сказал фельдшер и подняв рюмку, ждал остальных, чтобы чокнуться. Никто не поднимал, все смотрели на Семёна. – Вы чо? Мени не впервой, я до хэра такой глотав. Прозэт, господа, прозэт!

– Вот и давай, прозыруй, а мы побачимо, як ласты хфельдшера клеются! – без шутки сказал Димка Борисов, лицо которого выражало полное недоверие к этому новому изобретению.

– Давай, Сэмен, делай экскремент, докажи, что Смерть не умирает! Мы через пять минут присоединимся, если не склеишься, – поддержал Димку Борисова Сурин.

Семён выпил, остальные смотрели на выражение его лица, которое начало окисляться, как когда вкушаешь неспелое яблоко.

– Скарбынки перебор, выпалил фельдшер и ложкой загрёб из сковородки.

Выпили по третьей, с усилием преодолевая кислоту, и почувствовали, что градус в этой кислой жидкости имеет место быть. После пятой Пашка вылез из-за стола и пошёл к дверям. Через пять минут он уже сидел на своём месте с гитарою в руках.

– «…. тёте Наде стало душно в тёплых байковых штанах. А вдоль манежа, конница идёт, и дядя Ваня тянет бронепоезд, а тётя Надя, тётя Надя не да…!»

– Стоп, стоп! – орал захмелевший Димка Борисов, остановив Пашу на середине исполнения застольной песни, для тех, кому за шестнадцать.

– Господа, а кто нам обещал стойку на одной руке? А то так и забудем, это же зрелище, выпендриться на одной руке! Сёма, у тебя горшок имеется, желаем видеть акробата на горшке?

– Ни, горшка не маю! Кастрюля на пьять литрив знайдэться, пошукать треба!

– Ты бы ещё на десятой рюмке вспомнил, когда сам, на четырёх стоять будешь, – Сурин забыл про спор, а Борисов вспомнил, да ещё в такой обстановке, когда все под «мухой».

– Не треба кастрюляки, Сеня! Я на кружке, желаешь видеть акробата на кружке, Димон? Только с каждого по бутылке теперь, я под градусом. А под градусом выходить на смертельный номер, втрое дороже. Эге!