Владимир Степаненко – Остролист (страница 5)

Ему нужно было пройти мимо них, чтобы добраться до выхода в город. Это был единственный путь.

Они ждали.

Морвуд стоял у своего любимого надгробия — склепа лорда Грегори Торнтона, умершего сто лет назад от сердечного приступа прямо за обедом.

Торнтон, кстати, тоже был здесь — толстый, заплывший жиром призрак, который теперь вечно сидел на ступенях своего склепа и смотрел на руки, словно искал в них застрявшую вилку. Он был безобиден, как большинство старых мертвецов. Просто сидел и ждал, сам не зная чего.

Но сегодня Торнтон не интересовал Морвуда.

Он стоял в центре своей своры — пятеро призраков, которых Райн знал в лицо, но не по именам. Убийцы, насильники, те, кто при жизни перешагнул черту и после смерти не нашёл покоя.

Когда Райн поравнялся с ними, разговоры смолкли. Тишина упала, как топор гильотины. Все головы повернулись к нему. Пять пар глаз, пустых и голодных, следили за каждым его шагом, за каждым движением ресниц.

Морвуд улыбнулся своей неизменной улыбкой.

— Смотритель.

Райн кивнул и пошёл дальше, не ускоряя шага. Он чувствовал их взгляды на спине — холодные, липкие, изучающие. Они не просто смотрели — они ощупывали его взглядом, пробовали на вкус, прикидывали, сколько в нём жизни. Они ничего не сказали. Просто смотрели.

Только когда Райн миновал ворота и вышел на дорогу, ведущую в Лондон, он позволил себе выдохнуть. Воздух здесь был обычным — пахло дымом из труб, мокрой собакой, прелым сеном. Живым.

Город встретил его запахом дыма, навоза и жареного лука.

Райн редко ходил в Лондон. Не потому, что не мог. Просто город напоминал ему о том, что он потерял.

Здесь можно было встретить знакомых. Здесь можно было выпить в таверне. Здесь можно было почувствовать себя живым.

Чувствовать себя живым было больно.

Райн шёл по мокрым улицам, вдоль стен, мимо закрытых ставень и редких прохожих, кутавшихся в плащи от дождя. Булыжники под ногами блестели от воды, кое-где стояли лужи, в которых отражались редкие огоньки свечей в окнах. Где-то играла музыка — из трактира доносились пьяные голоса и звуки скрипки. Кто-то смеялся. Кто-то ругался. Жизнь кипела, как всегда, не обращая внимания на дождь и холод.

Грейсчерч-стрит находилась в восточной части города, недалеко от Тауэра. Райн шёл быстро, пряча лицо от дождя, стараясь не смотреть по сторонам. Город изменился после Великого Пожара — его отстроили заново, шире, чище, каменнее. Но Райн помнил старый Лондон из рассказов отца — деревянный, кривой, вонючий, но живой. Теперь Лондон стал холоднее. Как кладбище.

«Старый дуб» оказался грязным заведением на углу Грейсчерч-стрит и Литл-Истчип. Вывеска с изображением дуба давно выцвела и покосилась, стёкла в окнах были мутными от копоти, из двери несло прокисшим элем и жареным луком — тем самым, который Райн учуял ещё на подходе.

Райн толкнул тяжёлую дубовую дверь. В лицо ударила волна тёплого, спёртого воздуха, смешанного с запахами пота, дешёвого табака и жареного сала. Гул голосов накрыл с головой — здесь говорили все одновременно, перекрикивая друг друга, и от этого шума после кладбищенской тишины заложило уши.

Он вошёл внутрь.

В таверне было людно — вечер пятницы, рабочие и мелкие торговцы выпивали после трудового дня. Райн пробрался к стойке, заказал эль и сел в углу, откуда был виден вход. Деревянная скамья под ним была тёплой — нагрелась от многих тел, сидевших здесь до него. Райн отодвинулся от стены, чтобы не касаться спиной тёплых досок. Непривычно.

Он не знал Эрика Патча в лицо. Только имя и адрес. Придётся ждать и надеяться, что нужный человек объявится сам.

Эль оказался кислым, но тёплым. Напиток обжёг язык привкусом прокисшего солода и дрожжей. Райн пил маленькими глотками, растягивая удовольствие — не от вкуса, от самого процесса. Живые пили эль. Мёртвые не пили ничего.

Он сидел и наблюдал. Люди входили и выходили, смеялись, спорили, хлопали друг друга по плечам. У одного из посетителей, толстого мясника с красным лицом, так тряслись щёки при смехе, что Райн невольно засмотрелся — давно не видел ничего такого живого, такого настоящего. Живые. Все они были живые. И ни один из них не знал, что всего в часе ходьбы отсюда, на старом кладбище, мёртвые ждут своей очереди.

Через час он увидел его.

Грузный мужчина лет пятидесяти с красным лицом и мутными глазами вошёл в трактир, огляделся и направился прямо к стойке. От него за версту несло дешёвым джином и страхом, который он пытался заглушить этим джином. Судя по тому, как уверенно он двигался, как кивнул человеку за стойкой, как взял кружку, не спрашивая цены, — он был здесь своим.

Райн подождал, пока мужчина сделает первый глоток, потом поднялся и подошёл.

— Эрик Патч?

Мужчина обернулся. Глаза его, мутные и красные от недосыпа, расширились, зрачки на мгновение стали огромными, как у испуганной лошади. Взгляд его был настороженным — такие взгляды бывают у людей, которые ждут неприятностей.

— Кто спрашивает?

— Тот, кто принёс письмо от твоего мёртвого друга.

Райн положил конверт на стойку. Бумага глухо стукнула о мокрое дерево. Патч уставился на него и краска схлынула с его лица так быстро, что он стал похож на призрака. Даже губы побелели, слились с кожей.

— Это шутка?

— Нет.

— Крич мёртв. Я сам был на суде. Я сам слышал, как захлопнулась крышка гроба.

— Мёртв, — согласился Райн. — Письмо всё равно просил передать.

Патч протянул руку. Пальцы его дрожали так сильно, что он едва удержал конверт. Бумага шелестела в его руках, как осиновый лист на ветру. Сломал печать, развернул письмо, пробежал глазами.

Райн наблюдал за его лицом. Сначала испуг. Потом удивление. Потом — облегчение. Такое явное, такое человеческое, что Райну стало почти противно. Патч даже выдохнул — шумно, со свистом, будто всё это время не дышал.

— Что там? — спросил он.

— Не твоё дело, — огрызнулся Патч. Но тут же смягчился, увидев взгляд Райна. — Он пишет, что молчал. Что на суде никого не выдал. Что я могу спать спокойно.

— Ты боялся, что он заговорит?

— Мы вместе работали, — быстро сказал Патч. — Дела кое-какие. Не совсем законные. Я думал, он на меня покажет, чтобы срок скостить. А он молчал.

Райн смотрел на него. Понимал всё. Патч был не убийцей, но подельником. Тем, кто помогал, прикрывал, получал долю. Таких обычно не вешают — если не попадутся.

— Передай ему… — начал Эрик. — Передай, что я…

— Ты можешь передать сам, когда умрёшь, — перебил Райн. — Если повезёт встретиться.

Он допил эль, поставил кружку на стойку и направился к выходу. За спиной слышалось тяжёлое дыхание Эрика — то ли облегчение, то ли начинающаяся астма.

На улице дождь кончился. Но сырость висела в воздухе, тяжёлая, как мокрое одеяло. Туман поднимался от земли, цеплялся за ноги, путался в полах плаща.

Райн шёл назад, к кладбищу, и думал.

Он только что помог убийце. Человеку, который при жизни делал людям больно и получал от этого удовольствие. Человеку, которого повесили заслуженно.

Райн передал его письмо. Успокоил его подельника. Сделал доброе дело для злого человека.

Таков был его долг.

Но когда он проходил мимо восточной стены, возвращаясь на кладбище, Морвуд снова улыбнулся ему. И на этот раз в улыбке было что-то новое. Что-то, от чего у Райна похолодело внутри.

— Слышал, ты носишь письма, — сказал Морвуд. — Интересная работа. Мы, может, тоже попросим. Когда придёт время.

Райн прошёл мимо, не ответив.

Но всю ночь он не мог уснуть. Смотрел в потолок и слушал, как дождь снова барабанит по стеклу. Капли стучали по крыше ровно, монотонно, как метроном, отсчитывающий время до чего-то неизбежного.

А перед глазами стояло лицо Джонатана Крича. И верёвка на его шее. И голод в глазах.

И голос Морвуда: «Когда придёт время»

ГЛАВА 3 ВОСПОМИНАНИЯ

Эмма

Октябрь 1781 года

Кладбище Святого Михаила, Лондон

Утро было серым и тихим.

Томас проснулся от того, что отец уже одевался. В сторожке пахло остывшим чаем и сыростью — дождь, начавшийся ночью, так и не кончился, только перестал барабанить по крыше. За окном всё ещё моросило — мелко, противно, по-осеннему.

— Лежи, — сказал отец, заметив, что Томас открыл глаза. — Рано ещё.

— Ты куда?