Владимир Степаненко – Остролист (страница 3)

Кузнец был из немногих, с кем можно было так — просто, по-человечески поговорить. Он не просил невозможного. Не играл в игры. Не смотрел голодно, как смотрели тёмные. Просто существовал здесь, потому что так вышло.

— Что за дело? — спросил Райн.

Кузнец поднял голову. Лицо у него было тяжёлое, грубо вылепленное, с глубокими морщинами, которых при жизни не было — смерть добавляет морщин тем, кто много думает. Вокруг глаз собралась сетка мелких трещинок, будто кожа высохла и пошла рябью, как старая краска. В глазах — боль. Не призрачная, не показная — настоящая, глубокая, въевшаяся.

— Сын мой Джон. Ты знаешь.

Райн кивнул.

Джон Грейвз-младший лежал в той же могиле, что и отец — они погибли вместе. Райн помнил тот день: два гроба, вдова, которая не плакала, потому что слёз уже не осталось, и мальчишка лет шести, который смотрел на гробы и не понимал, почему отец и дед лежат неподвижно.

— Он здесь, — продолжал кузнец. — Ты знаешь.

Райн снова кивнул.

Младший Грейвз стоял в дальнем углу кладбища, у самой стены. Он был тихим, как и при жизни — рослый парень, который стеснялся своего роста и никогда не заговаривал первым. После смерти он стал ещё тише. Почти не выходил из тени.

Райн видел его каждое утро, когда обходил восточную стену. Джон стоял, прислонившись спиной к камням, и смотрел на Лондон. Там, за стенами, жила его жена. Там рос его сын, которого он никогда не видел.

— Он уйдёт скоро, — сказал кузнец. — Я чую. Молодые уходят быстрее. Им легче простить себя.

— А ты?

Кузнец помолчал. Посмотрел на свои руки — прозрачные, бессильные.

— Я не уйду, пока не сделаю одно дело. Живое дело.

Райн ждал. Он знал, что кузнец скажет. Знал уже по тону, по взгляду, по тому, как он сжимал и разжимал кулаки.

— У него есть сын, — сказал кузнец. — У Джона. Мой внук. Он родился через месяц после того, как нас убили. Я никогда его не видел.

Голос кузнеца дрогнул. Впервые за десять лет, что Райн знал его.

— Я хочу, чтобы ты навестил его.

— Хочешь, чтобы я передал ему кое-что?

— Слова. Только слова.

— Какие?

Кузнец встал. Прошёлся по кузнице — сквозь горн, сквозь наковальню, сквозь груду ржавого железа. Его тело проходило сквозь предметы, не встречая сопротивления, но каждый раз, когда он проходил сквозь наковальню, его очертания на миг искажались, будто металл всё же забирал у него частицу. Пальцы его прошли сквозь камень, не оставив следа. Он уже десять лет пытался к чему-то прикоснуться и не мог. Десять лет смотрел, как вещи, которые он создавал своими руками, ржавеют и рассыпаются в прах.

— Я был плохим отцом, — сказал он, не оборачиваясь. — Работа, работа, работа. Джон рос сам по себе. Я не научил его главному.

— Чему?

— Терпению. Он был горячий, как угли. Бросался в драку, не думая. Лез под нож, не видя ножа. Я думал — перерастёт. Не перерос.

Кузнец повернулся к Райну. В глазах его стояли слёзы — призрачные, не падающие, но видимые. Райн видел такие слёзы только у тех, кто по-настоящему страдал. Они собирались в уголках глаз, делая взгляд влажным и живым, но не скатывались по щекам — застывали на месте, как капли росы на паутине.

— В тот день на дороге он бросился на троих с одним ножом. Я — за ним. Они убили нас обоих. Он — сразу. Я — через час, пока кровь вытекала. Я лежал на земле и смотрел, как он умирает. И не мог ничего сделать.

Райн молчал. Он вспомнил Элинор, как она металась в горячке, как звала маму, которой не было. Как он сидел рядом и ничего не мог сделать.

— Теперь его сын растёт без отца. И без деда. Скажи ему, Томас. Скажи этому мальчику — пусть учится ждать. Пусть считает до ста, прежде чем ударить. Пусть знает, что сила — не в кулаках, а в умении их не сжимать.

— Как его найти?

— Кузница на Хай-стрит. Та, что рядом с собором Святого Павла. Там теперь работает мой брат, Эдвард. Он взял мальчика в подмастерья. Мальчику сейчас девять. Имя — Тим.

Кузнец замолчал. Смотрел на свои руки, потом снова на Райна.

— Скажи ему, что дед его любил. Что дед гордился бы им. Что дед просит прощения. За всё.

Райн кивнул. Поднялся с чурбана.

— Передам.

Он повернулся и пошёл к выходу из кузницы. Но на пороге остановился.

— Томас. — Окликнул кузнец.

Голос его дрогнул ещё сильнее.

— Берегись тёмных.

Райн замер.

— Они что-то затевают. Я чувствую. А последнее время здесь пахнет живыми. Не похоронами — другим. Чем-то другим.

— Чем? — спросил Райн.

— Не знаю. Но что-то приближается. Морвуд улыбается чаще обычного. Это плохой знак.

Райн кивнул и пошёл дальше.

Он обошёл оставшуюся часть кладбища быстро, почти бегом. Но внутри уже поселилось беспокойство. Кузнец редко ошибался в таких вещах. Если он говорил, — значит, так и есть.

У восточной стены, где граница была особенно зримой — воздух там дрожал, как над раскалённой печкой, хотя февральский холод пробирал до костей, — он увидел то, что заставило его замедлить шаг.

Группа призраков стояла полукругом, глядя на него.

Они не двигались. Вообще. Никто не шевелился, не переминался с ноги на ногу, не поворачивал головы. Шесть фигур застыли в абсолютной неподвижности, и только их глаза — пустые, чёрные провалы — следили за каждым движением Райна. От этого взгляда двенадцати неживых глаз у него по спине пробежал холодок, липкий и неприятный, как прикосновение мокрой тряпки.

Райн узнал не всех. Некоторые лица были ему незнакомы — может, из старых, ещё допожарных захоронений. Но в центре, чуть впереди остальных, стоял тот, кого он знал слишком хорошо.

Сайлас Морвуд.

Райн никогда не видел Морвуда при жизни, но слышал историю от отца, а отец — от своего отца. Историю эту на кладбище передавали шёпотом, стараясь не привлекать внимания самого Морвуда.

Сын обедневшего дворянина из хорошей семьи, которую разорил отец-картёжник. В двадцать три года убил восемь человек — семь женщин и одного мужчину, который пытался защитить сестру. Ловили его три года, судили два дня, повесили через час после приговора. Он улыбался и сам накинул петлю на шею.

Похоронили его здесь, в безымянной могиле, без камня, без креста, без молитвы.

Но он не ушёл.

Морвуд улыбнулся.

У него было красивое лицо — тонкие черты, острый подбородок, тёмные глаза, в которых даже после смерти горел ум. Он носил камзол, который повесили вместе с ним, и кружевное жабо, давно истлевшее в земле, но здесь, на границе миров, сохранившее форму. Кружево на его шее было идеально белым, нетронутым тлением, и это выглядело страшнее любых лохмотьев. Он выглядел как дворянин, собравшийся на бал. Только на шее темнела полоса от верёвки — багровая, вздутая, будто её сдавили только вчера.

— Смотритель. — Сказал Морвуд.

Голос его звучал мягко, почти ласково. Так говорят с детьми или с любимыми женщинами.

— Прогуливаешься?

Райн не ответил. Прошёл мимо, стараясь держаться ровно, не ускорять шаг. Он чувствовал их буравящие взгляды на спине. Шесть пар глаз, провожающих его до поворота, в которых не было ничего, кроме голода.

Там, где тропа уходила к южным воротам, он позволил себе выдохнуть. Воздух вышел из лёгких со свистом — он даже не заметил, что всё это время не дышал.

Морвуд и его свора. Тёмные.

Так называли их остальные призраки — шёпотом, стараясь не привлекать внимания. Они не делали ничего запретного. Они просто ждали.

Райн не знал чего, но это «чего» пугало его сильнее, чем любое проклятие.

Томас дошёл до сторожки, когда небо на востоке начало светлеть.