Владимир Станкевич – Воспоминания комиссара Временного правительства. 1914—1919 (страница 47)

А вот случай из области подпольного права. В Житомире произошел провал из-за того, что один из членов нашей организации выдал ее власти. Вопрос был поставлен на обсуждение центра, и было решено (против моего голоса) убить подозреваемого. Исполнителем стать сам вызвался молодой, румяный, элегантный человек с кошачьими движениями – сильный, всегда настороже, я ни разу не видел его улыбающимся. Мне удалось потом задержать исполнителя, назначив ему ответственную роль в заговоре против Скоропадского.

Хотя я был в руководящем кружке, не могу сказать, было ли что-то серьезное в нашей попытке или только авантюра. Доводы, что это было серьезно: мы находились в контакте с представителями высшего военного командования в Киеве; ряд офицерских дружин заявил о своей готовности всецело содействовать нам, слухи о наших намерениях очень волновали и беспокоили Скоропадского, о чем нам сообщали из близких к нему кругов. Субъективно мы были настолько уверены в успехе, что был назначен новый кабинет, намечен день выступления и даже приготовлены прокламации для распространения в момент переворота. Но проверить наши силы было нельзя: как раз представители высшего командования, с которыми мы совещались, были в «немилости» у Скоропадского, и мы не могли выяснить их реальные возможности, о настроениях офицерских отрядов мы знали только по словам отдельных офицеров, и уточнить их готовность выступить по сигналу было невозможно.

В день, назначенный для переворота, Скоропадский сам опубликовал, быть может именно для его предупреждения, свою новую политическую ориентацию, уже на единую Россию… и тем внес разброд в офицерские дружины, так как часть офицеров признала, что более ничего и не надо. Мы вынуждены были отменить выступление. А там надвинулись новые события, освещающие вопрос о Киеве и Украине с новой стороны.

Одновременно с подготовкой заговора исходила другая, более серьезная попытка использовать Украину как базу для операций против большевиков. Ввиду эвакуации с Украины немцев было решено призвать на Украину союзников и под их прикрытием организовать истинно демократическое государство и новую армию для похода на Совдепию. Условились направить послов в Яссы, где находились дипломатические представители союзников. Мякотиным была составлена убедительная докладная записка о положении дел, о необходимости на первое время после ухода немцев защитить Украину от организованных сил большевиков. Делегация отправилась из Киева через Одессу. Мы ожидали результатов поездки с тем большим нетерпением, что положение на Украине стало резко меняться к худшему, и мы уже не знали, что делать – ниспровергать Скоропадского или защищать его.

В политической работе чувствовалась какая-то принципиальная незаконченность позиции. Русские общественные круги, изгнанные в большинстве случаев из своих родных мест и находящиеся в центре украинского движения, не могли не задавать вопрос об отношении к украинской проблеме. И общей точкой зреня было общее убеждение, что этот вопрос уладится к обоюдному согласию и удовольствию. Но когда приходилось ставить вопрос о реальных переговорах с реальными представителями украинских течений, то неизменно давался тот же самый пессимистический ответ: «С ними нельзя договорится» или «С ними не стоит договариваться». Сперва я считал это проявлением какой-то узости со стороны представителей русских партий. Но мне самому пришлось подробно побеседовать со Славинским[75]. Я его давно уже знал как секретаря «Вестника Европы». Я помнил его патриотическое горение в начале войны, когда он жал руку мне, приветствуя мои «шовинистические» статьи. Десятки и сотни раз он произносил: «Мы, Россия…» И к моему удивлению, я нашел в нем не только украинофила, каким он был всегда, но яркого самостийника, отстаивающего самобытность не только нации, но всех политических сословий Украины.

«Союз? Да, быть может, когда Россия поднимется… Но теперь лишь отделение, лишь возможно более отчетливая и непроходимая граница, отгораживание от затопления русскими бумажными деньгами, от русской культурной и экономической разрухи, от моральной и общественной анархии…» И слышались уже отголоски его позднейших утверждений, что Украина выполнила великую историческую роль, защитив Европу от России.

Я менее всего склонен давать этическую оценку явлению, которое было массовым и тоже, вероятно, вызывалось непреодолимыми условиями среды.

Но как раз наши заговорщицкие и великороссийские тенденции привели к тому, что пришлось увидеть на деле силу украинских течений и увидеть украинскую аргументацию ружьями и пулеметами. Непосредственно после нового манифеста Скоропадского, заявившего себя сторонником единой России, началось восстание украинцев. Несомненно, что нельзя никоим образом объяснять успех украинцев, победу Винниченко и Петлюры силой и влиянием украинских национальных идей[76].

Крестьянство приняло участие в восстании против помещика Скоропадского и против немцев, на силу которых опирался Скоропадский и которые стали ненавистны экзекуциями в деревнях. Настроение крестьянства было вне плоскости украинской национальной идеи. Но украинские политические течения сумели со своим аппаратом влияния подойти к этому настроению и использовать его, сумели своего героя, атамана Петлюру, связать с идеей освобождения от немцев и от скоропадщины, хотя тот же Петлюра когда-то привел немцев в Киев…

Восстание развивалось крайне быстро. Сразу весь край оказался потерянным для Скоропадского, кроме Киева, который держался при помощи офицерских дружин. Пушки загремели вокруг Киева… Для нас, гостей из России, положение было весьма сложным и тягостным. Кому помогать? Социальной революции, воплощаемой Скоропадским и защищаемой немцами, или демократическому движению украинцев, идущих с максимализмом не только социальным, но и национальным и открывающим дорогу максимализму настоящему, так как ни для кого не представляло сомнений, что вслед за украинцами в Киев войдут большевики.

Петлюра вошел торжественно. Странно было смотреть на его дисциплинированные по виду отряды, идущие стройными колоннами по городу. Все это крестьяне, явившиеся на зов своего минутного народного героя. В серых шинелях, молча, торопливо, но мерно шли отряд за отрядом. И мне чудилось, что война не умерла, но, наоборот, на много лет вошла в привычку народа.

Не слишком ли раскачался в войнах и драках русский народ? Не явится ли он угрозой для мира во всем мире, а прежде всего – угрозой для самого себя?

Глава 4

В Совдепии

Декабрь для нас в Киеве был месяцем серьезнейших разочарований. Украина оказалась в руках ярых противников восстановления России, причем было уже несомненно, что власть Винниченко и Петлюры недолговечна и они обречены быть поглощенными большевизмом. Уфимская Директория, с которой связывалось столько надежд, пала при невыясненных обстоятельствах[77]. Надежды на приход союзников с каждым днем становились слабее.

Однако пример украинцев, которым удалось поднять крестьян и эффектным восстанием смести гетмана, ставил вопрос о возможности такого восстания и в самой Совдепии. Все сведения о настроении крестьян, которые мы имели, свидетельствовали о гневном недовольстве советской политикой, доказательством чему служили постоянно вспыхивающие восстания. Это недовольство находило отражение и в самой Красной армии, о бунтах в которой мы имели достаточно полные сведения. Казалось, нужна только широкая организация, которая координировала бы крестьянское движение, чтобы начать в самой Совдепии борьбу с большевизмом.

После обмена мнениями мы условились, что Одинец поедет в Одессу, чтобы приискать средства для подобной организации. Я же отправился в Москву и Петроград для подобной разведки.

Мое путешествие началось не особо удачно. Два дня просидел я в Киеве в санитарном поезде, который каждую минуту должен был двинуться, но все не двигался. Потом сел в поезд на Гомель, но в Бахмаче выяснилось, что около Гомеля идут бои и поезда не пропускают. Поехал на Ворожбу.

От Ворожбы на лошадях надо было перебираться через границу к ближайшей советской станции Вольфино. Около Ворожбы на посту стояли еще германские солдаты. Меня пропустили, даже не спрашивая документы. В нескольких верстах от станции, в нейтральной полосе, у дороги сидели крестьяне, предлагая купить водку, крича, что в России такого товара не купить. Но я отказался, к счастью, так как тут же, за поворотом дороги, стояли красноармейцы под предводительством матроса; они задержали меня и стали обыскивать, причем матрос кричал:

– Водку ищите, тут должна быть водка… И пусть только найдем – сейчас же отправим в Чрезвычайку…

Но водку не нашли и отпустили восвояси.

При въезде на станцию Вольфино опять стоял пост, менее многочисленный, но более внимательный. Опять обыскали, ничего не нашли и стали уже закрывать чемоданы. Но тут старший спросил меня, не везу ли я писем. Во избежание недоразумений я ответил, что везу несколько писем. Пачка оказалась весьма объемистой – многие использовали мою поездку, чтобы дать весть друзьям и знакомым. Старший повертел пачку, подозрительно осмотрел меня и заявил, что необходимо показать письма в Чрезвычайке. Он дал мне провожатым солдата – это было уже нечто вроде ареста.