Владимир Станкевич – Воспоминания комиссара Временного правительства. 1914—1919 (страница 49)

Вполне возможно, что власть стремится к самым хорошим целям… Но в ее руках все превращается в противоположность намеченному. Власть старается быть последовательной и принципиальной. Но хлеб исчезает… Национализированные фабрики не работают из-за отсутствии сырья и материала, которого едва хватает даже для производства «на военные цели», а убогое, обнищавшее население должно покупать какие-то подозрительные товары из-под полы по десятикратной стоимости. Национализированные лавки превращаются в неудобные, никому не нужные канцелярии, где ничем не торгуют…

Видя, что жизнь не укладывается в принципиальные рамки, власть идет на уступки и разрешает отдельным учреждениям посылать своих представителей за продуктами в деревню. Но это создает лишь целые категории странствующих делегатов, которые после долгих поездок и траты массы денег привозят такое незначительное количество продуктов, что выходит дороже, чем у спекулянтов.

Для того чтобы спасти от голода детей, решают отправить их на юг, на Украину. Составляются широчайшие планы о перевозке не менее 200 тысяч ребят… Но комиссары разъезжают взад и вперед, «организуя» это дело до тех пор, пока на самой Украине, в местах, избранных для колоний, хлеб пропадает или пока не становится ясным, что для перевозки нет достаточно подвижного состава.

С чрезвычайным размахом решаются на продолжение начатых прежним правительством работ по орошению Голодной Степи… и отпускают на это дело на десять лет 30 миллиардов, а на предварительные изыскания 80 миллионов. Собирается даже партия инженеров и выезжает на исследования. Но в Саратове Чрезвычайка заподозрила, что это белогвардейцы пробираются к Колчаку, инженеров забрали и на месяц засадили под арест. С трудом Москве удается освободить своих сотрудников. Партия вынуждена вернуться обратно.

Иногда приходилось слышать, как участник той или иной советской затеи говорит о своем деле. Начинаешь внимательнее расспрашивать – и сразу видно, что этот энтузиазм напускной, неискренний, бюрократический, ведь неприятно осознавать, что даром ешь свой хлеб… При искреннем разговоре сам энтузиаст соглашается: ничего не выйдет, только бумага, только извод денег.

В бумагу, если не в кровь, превращается все в руках большевиков. И партия, захотевшая войной внутри добиться мира на фронте, достигла лишь того, что война проникла во все поры народной жизни. Нищета, разорение, разрушение и непроизводительный труд, бывшие раньше только на театре военных действий, охватили всю страну.

Общественные настроения были соответствующие обстановке. О какой-либо решительной и действенной оппозиции нечего было и говорить. Все слишком изголодались, исхудали. Казалось, население могло массами умирать. Но оно не могло ни бунтовать, ни лишать себя жизни добровольно: для этого уже не хватало ни сил, ни темперамента. Всякие речи о самодеятельности отскакивали как горох о стену. О какой-либо серьезной антибольшевистской акции говорить не приходилось: какая-либо организация была немыслима. Почтовые сообщения были ненадежны, даже если и функционировали. Поездки превратились в такую пытку, что на них можно было решиться только в случае крайней и безысходной нужды. Печать была абсолютно недоступным делом, так как, не говоря о полицейских препятствиях, не было бумаги, которая отпускалась только по ордерам на строго определенные надобности.

Но зато, как всегда у слабых людей, разгуливалась фантазия. Всякое известие, поступавшее через советскую печать или по слухам, которые в замечательном разнообразии распространялись повсюду, комментировалось самым бессовестно оптимистическим образом. Завтра англичане возьмут Петроград, завтра союзники придут с севера и прогонят большевиков из Москвы… Колчак готов к наступлению, Деникин уже идет… И все на фоне бессильной, фанатической ненависти к большевикам.

В более левых кругах не было даже этой определенности настроения. Ни с большевиками, ни против большевиков… Ни с Антантой, ни против нее… Ни с Деникиным, ни против Деникина. Ни участвовать в Гражданской войне, ни возражать против нее. Против всякого решения туча давно известных соображений, которые неуклонно приводили к неизменному: «Нет»… Полная пассивность, даже без выжидания, без надежды; психология безысходно заблудившегося человека, которому все тропинки знакомы, и все приводят неизменно вглубь той же самой чащи.

Но набольшее впечатление произвели настроения не правые и не левые, а женские. Они были отчетливо иные. Прежде всего – максимум энергии и мужества. Вот жена товарища, умершего от испанки во время вынужденных скитаний и подпольной жизни в борьбе с большевизмом. Трое ребят, и приходится одной справляться со всем. Тащит молоко, которое откуда-то достает для детей, а однажды принесла на своих плечах целый мешок картофеля. По ночам пишет книгу – заказ какого-то комиссариата. И все смотрит на себя подозрительно: нет ли признаков отчаяния, нет ли упадка духа…

А чем хуже та, которая вначале не понимала войны? Ее муж, офицер-доброволец, пошедший на войну против ее воли, вынужден был бежать, оставив ее без средств с восьмилетним ребенком и двумя беспомощными старушками на руках. Но она поглощена утренней и вечерней службой, бодро учитывает крошки хлеба. И не принявшая, не простившая людям войну, она даже не произносит такое заслуженное: «Я ведь говорила!» И хотя красноармейцы с регулярностью явлений природы приходят с обысками, ищут мужа, уволакивая при этом остатки так насущно необходимого добра, – у нее нет ни мысли о новой, внутренней войне. Быть может, потому, что опять не верит и не понимает…

В их настроении проскальзывала жажда мира. Не мира-уступки, не мира – признания бессилия. Но мира как прощения, как давно ожидаемого праздника любви.

Увы, это было бы чудом – такое явление мира. Слишком много ненависти накопилось, чтобы мир наступил, пока имеется хоть одна заряженная винтовка, хоть один не взорванный снаряд.

Странные мысли беспокоили меня, когда я из Москвы ехал в Петроград. Кто виноват во всем этом?

Большевики?

Это верно, что большевики теперь разрушают… Но ведь начали разрушение или, во всяком случае, приняли его прежде мы сами. И если фабрики и заводы теперь стоят, то это, может быть, лучше, чем если бы они продолжали работать «на оборону», превращая в снаряды, пушки и снаряжение человеческий труд и богатство.

Большевики убивают? Ну а мы разве не убивали? Ведь сколько восторгались мы казаком Крючковым, заколовшим лихо несколько австрийцев! Что же удивляться, что теперь «казаки Крючковы» скачут по всей стране, убивая направо и налево. Разве не мы произносили четыре долгих года слова ненависти, разрушения и смерти?.. Что же удивляться тому, что народ научился ненавидеть, разрушать и убивать?

«Выбора не дано: смертная казнь тому, кто не хочет сражаться за землю и волю!» – так, кажется, говорили мы?.. И гнали людей убивать, и даже заставляли улыбаться. Вот они и сражаются теперь за землю и волю с тем противником, который наиболее ненавистен и близок им. Иногда даже не за землю и волю, а за золотой портсигар… Но разве тут большая разница?

«Мы защищались». Но ведь и большевики тоже защищаются. И террор, и массовые казни появились лишь после того, как мы объявили им войну.

Большевики разогнали Учредительное собрание. Но старое правительство разогнало Первую думу, и все же мы не пошли на вооруженную борьбу с ним. А Учредительное собрание мы сами «доразогнали» сами, если не физически, то морально.

Большевики «предали» нацию в Бресте… Но не оправдает ли их история? Я ведь видел этих солдат до поражения на фронте и знал уже, что они не могут победить.

Культура, нация, право… Тут в ярких словах и лозунгах мы должны дать дорогу большевикам: за ними нам заведомо не угнаться…

Все это были, конечно, мимолетные мысли, не имеющие практического значения. Слабость, усталость и больше ничего.

Глава 5

Последние дни в России

Когда я вернулся в Киев, там уже были большевики. С каждым днем становилось меньше хлеба и больше войны. Недавно поражавшее изобилие всех благ земных исчезало как по злому волшебству. Дороговизна была невероятная.

Пробовал пойти по мирной дороге кормления населения и стал служить в продовольственной управе. Но оказалось, что и продовольственное дело сводится к военному. Большевики уже и раньше советовали рабочим, которые жаловались на дороговизну хлеба, взять винтовку и идти в деревню за хлебом. Но и сама администрация была построена на военный лад, и вводимые комитеты бедноты в деревне и классовый паек в городе означали не что иное, как войну при добывании хлеба и войну при распределении его.

Литературная деятельность? Но газет нет… Пробовал издавать рукописный листок… Но получались только военные антибольшевистские бюллетени, так как иных сведений не было, да никто ничем иным не интересовался, кроме как восстаниями крестьян, беспорядками рабочих, бунтами солдат, продвижением Колчака и положением фронта Деникина. Стоило ли напрягать нервы, печатая на гектографе эти сведения по соседству с Чрезвычайкой, под аккомпанемент ночных коротких залпов, подвергая риску семью и знакомых? Ведь обыски были уже в квартире наверху и в квартире внизу…